Я закрыл глаза. Секунду стоял, пытаясь собрать мысли в кулак. Не отошёл ещё… от всего произошедшего, но думать пришлось сразу.

До этого всё было просто. Не легко, но понятно: забрать трофеи, вывезти стариков, догнать хвост колонны и раствориться в лесах, пока Фогель ещё ждёт связного.

Теперь этот план сдох.

Если мы сейчас просто побежим навстречу колонне, от немцев её это не спасёт. Через несколько часов Фогель выйдет на хутор, поймёт, что Вебер никуда не вышел, возьмёт след и пойдёт по болоту.

И тогда он догонит баб, детей и Дашу.

«Да твою же мать», — мысленно протянул я.

Нужно выиграть время. Чем больше, тем лучше.

— Зыков! — позвал я. — Все сюда!

Старшина вышел из-за дома, за ним Митяй, Сидоров и Лёва. Архип остался у межи, не сводя глаз с дороги.

— Вот что, — я обвёл их взглядом. — Колонна встала. Даша делит людей. Ганна ведёт ходячих дальше, а Даша остаётся с Верой и теми, кто не может идти. Если мы ничего не сделаем, Фогель рано или поздно выйдет на их след.

— И? — послышался голос Митяя.

— И просто уйти мы уже не можем, — сказал я. — Но и оставаться здесь тоже нельзя. Вебер должен был выйти на связь к полудню. Если не выйдет — Фогель пойдёт сюда. У нас сколько времени?

Я осёкся. Часов у меня не было.

Нагнулся к покойнику, посмотрел на его левую руку и увидел часы. Такие, если мне не изменяла память, называли траншейными, ещё со времён Первой мировой. Простые, с крупной разметкой и защитой от пыли и влаги.

На циферблате было восемь утра.

— У нас четыре часа, может, меньше, — сказал я. — Связной должен быть на точке к полудню, но это если всё у них идёт по расписанию. Против нас третья группа Фогеля. Двадцать человек, два пулемёта и миномёт. Плюс первая группа у большака. А если гарнизон поднимет тревогу…

Зыков хмуро смотрел на меня.

— Так что делать-то?

— У меня есть план, — сказал я. — И сразу предупреждаю: он вам не понравится…

Я посмотрел на двор. На тела немцев, лежащие в грязи. На два «Опеля Блиц»: первый, тот самый, с захваченным MG‑34, стоял у сарая почти целый; второй, веберовский, с пробитой кабиной и дымящимся капотом, годился разве что на запчасти – или на обманку. На немецкие кители, оружие, подсумки. На карту с развилкой. На белое полотенце, которое торчало из вещмешка одного из фрицев.

Связной Шмидт не знал Вебера в лицо. Пароль у нас был. Отзыв был. Форма была. Машина была.

Значит, можно было не ждать Фогеля. Можно было прийти к нему первыми.

– Переодеваемся, – бросил я. – В форму фрицев. Но не все.

Все замерли. Даже Зыков не сразу нашёлся, что сказать. Первым отреагировал Митяй:

– Ты чего сказал? – лысый аж побагровел. – В форму фрицев⁈ Ты рехнулся, командир⁈

– Я сказал – переодеваемся, – повторил я, глядя ему в глаза. – А что ты предлагаешь? Уйти в лес? Или может, бросить мирных и свалить в другую сторону? А может, лучше, подождём Фогеля, который приедет с миномётом и накроет нас всех? Мы перебили патруль. У нас есть машина, оружие, форма. Мы можем выехать на контрольную точку, встретить связиста, затем Фогеля и устроить засаду. Или хотя бы увести их в другую сторону.

– Это… это предательство! – Митяй сплюнул. – Наши же…

– Наши – это те, кто ждёт нас в лесу, – отрезал я. – А не те, кто в форме ходит. Форма – это тряпка. Я тоже не в восторге. Но если мы не сделаем этого, те, кого мы пришли защитить, погибнут. И толку, что мы тут всех перестреляли? Лёва не спорил, когда я поставил его приманкой у немцев под носом, – я посмотрел на бледного студента и тут же добавил: – Без обид. Говорю по делу.

– А если на своих нарвёмся? – Зыков задал вопрос по существу.

– Тогда заранее решаем сигнал, – сказал я. – Кричим по‑русски. Оружие вниз, руки в стороны. Если дадут секунду – объясним.

– А если не дадут? – хмуро спросил старшина.

– Значит, не дадут, – ответил я. – Но сейчас свои для нас – это те, кто застрял в болоте. Янка – ты пойдёшь с Чуком. Поможешь Даше. Возьмёшь бинты, две фляги, сухари, что найдёте. Передашь ей: держаться на месте не больше часа. Если роды не начнутся всерьёз – тащить Веру на плащ‑палатке. Если начнутся – Ганна уводит ходячих, Даша остаётся, но не одна. Понял?

Янка побледнел, но кивнул.

– Чук, ведёшь его короткой тропой. Не геройствуй. Довёл – и обратно не бежишь, остаёшься с Дашей. Ты ей там нужнее, чем мне здесь.

Чук сглотнул и тоже кивнул.

Это было мало. Слишком мало. Даша просила помощь, а я отдавал ей мальчишку, местного парня, несколько бинтов и приказ держаться и уходить. Но если я сейчас сниму с засады Сидорова, Зыкова или Архипа, Фогель пройдёт через нас и потом всё равно доберётся до неё. Нужно было выиграть время для всех.

Янка побежал к хате собирать узел. Зыков постоял, подумал и выпалил:

– Я пойду.

– Я тоже, – Сидоров пожал плечами. – Мне‑то что.

Лёва не сказал ничего, просто моргнул.

Митяй стоял, сжимая кулаки. Я видел, как в нём боролись злость и рассудок. Он ненавидел немцев до дрожи. Но он был не дурак.

– Митяй, – я шагнул к нему. – Я не приказываю тебе надевать форму. Ты можешь остаться в своей. Но тогда ты не поедешь с нами. Пойдёшь, поможешь колонне.

– Да я… – он осёкся. Понял, что я загнал его в угол. Если он не поедет, останется с гражданскими, а это – не его.

– Хорошо, – процедил он сквозь зубы. – Но если кто‑нибудь…

– Никто не посмеет, – оборвал я. – Это мой приказ и моя ответственность.

Больше никто не спорил. Зыков молча проверил магазин. Сидоров сплюнул в сторону и поправил ремень автомата. Лёва стоял бледный, но не отходил. Митяй смотрел на немецкие кители так, будто ему предлагали натянуть на себя кожу убитого врага.

Архип слышал всё, что я говорил. И на этот раз решил не стоять в стороне. Хромая направился к нам, встал напротив меня и прохрипел:

– Я не пойду в болота, – он смотрел мне прямо в глаза. – Не моё это, бежать, да и не молодой я уже. Я останусь тут, как солдат! На тот случай, если у вас не получится!

– Архип, ты понимаешь, что если мы не справимся, если Фогель придёт сюда и найдёт тебя…

– Пусть приходит, – старик положил руку на моё плечо. – Я задержу их. На полчаса, на час – сколь смогу. Возможно, я дам шанс…

– Ты погибнешь.

– Я уже старый, командир. Мне не страшно. А вот вы – молодые. Вам жить. И тем, в лесу, тоже жить.

Я смотрел на него и решил:

– Нет, одного я тебя не оставлю, Архип. Ты слишком хороший стрелок, и ты нужен нам. Переодевайся, поедешь с нами.

Работа по переодеванию была неприятной. Мы раздевали мёртвых немцев, стаскивали форму, сапоги, подсумки. Руки липли к крови, ноги скользили в грязи. Митяй работал молча, с каменным лицом. Зыков так же. А вот Сидоров ругался… не нравилось ему это занятие.

Я снял форму с обер‑фельдфебеля, затем свою одежду, спрятал её в вещмешок, накинул немецкую. Затянул ремень, повесил «Парабеллум» на пояс и МР‑40 на шею. Перепроверил документы Вебера.

Перед тем как заняться трупами, я ещё раз повернулся к хате. Там оставались Степан, и Марина, две старухи и старик‑сосед. По моей команде тело Алеся перенесли к стене и положили рядом с сестрой, накрыли старой рядниной. Похоронить его по‑человечески сейчас мы не успевали.

Я подозвал Янку, который уже стягивал в узел бинты и сухари для Даши.

– Передашь Даше: раненым оставили воду, молоко, бинты. Бабки знают, что делать. Если фрицы придут – они ничего не видели, ничего не знают. Немцы уехали, а раненые после вчерашней расправы. Понял?

Янка кивнул, но по лицу было видно: не верит. И я сам не знал, верю ли. Ложь была слабая, уход – мерзкий, а обещание вернуться могло оказаться просто ещё одной красивой неправдой.

– Алесь? – тихо спросил он.