Я смотрел на окружение, как во сне. Глаза фиксировали дорогу, но сознание плавало…

«Кюбельваген» ехал по разбитой брусчатке. Казалось бы, всё прошло хорошо, но на душе всё равно скребли кошки. Ибо Гродно предстал перед нами не городом, а тем, что от него осталось.

Всё вокруг было в хаосе. Где‑то, конечно, были целые здания, но по большей части всё лежало в обломках и мусоре. Кое‑где, под присмотром автоматчиков, пленные красноармейцы разбирали завалы – оттаскивали битый кирпич, грузили на подводы обгоревшие балки. Работали молча, не поднимая глаз.

В воздухе висел запах гари, по обочинам валялись обломки повозок, перевёрнутые велосипеды, разбитые ящики. Кое‑где на стенах домов виднелись следы от пуль, а на углах, там, где ещё недавно висели афиши, теперь были приказы комендатуры. Мы даже остановились около одного из «приказов», чтобы я лично убедился в том, что город окончательно оккупирован немцами.

– Город весь под немцами, а где немцы – там и лекарства. Не в поле же им раненых латать – наверняка развернули тут свой госпиталь. – Нужно его найти, – подытожил я Гене.

– Уверен?

Я лишь коротко кивнул, и мы двинулись дальше.

Два дня. От силы три. Столько отмерила мне эта дрянь в лёгких, если я не найду порошки. И добрую половину этого срока я уже спалил – на дорогу, на болота. Каждый час в этом городе – час, который у меня отнимают. Я поймал себя на том, что считаю их, как патроны в пустеющем магазине.

Когда мы проезжали мимо группы немецких солдат, те, завидев офицерскую форму, тут же вытягивались по стойке «смирно». Каждый вскидывал ладонь к козырьку, приветствуя офицера.

Я отвечал коротким небрежным кивком, ровно настолько, чтобы не вызвать подозрений, но и не показаться слишком дружелюбным. Для них я был уставшим, раздражённым лейтенантом, который видел слишком много смертей и не желал тратить слова на рядовых.

Местные, впрочем, на эти церемонии не обращали внимания, но меня ненавидели всей душой. Старик у разрушенного забора даже не попытался отвести глаза, смотрел прямо на моё лицо, будто пытался запомнить его и проклясть. А мальчишка лет десяти, стоявший рядом с матерью, вдруг резко дёрнул её за рукав и прошептал что‑то, указывая на машину. Женщина тут же зажала ему рот ладонью и потащила прочь, в тень двора. От греха подальше.

Машину тряхнуло на выбоине посреди разбитой мостовой, сиденье подо мной дрогнуло, и этот мелкий толчок отдался в висках тупой, давящей болью. Я прикрыл глаза на долю секунды, но тут же открыл их снова. Мне нельзя было спать, да и расслабляться тоже. Я должен был всё это увидеть, контролировать каждый шаг…

«Как же херово, а…»

Гена вёл машину уверенно, стараясь не привлекать лишнего внимания. Он держался в потоке других немецких транспортов, которые здесь были. Не обгонял, слава богу, но и не стопорился.

Я видел, как его потряхивало иногда, он, как и все мы, был просто на пределе. Если кто‑то захочет с нами пообщаться – всей конспирации конец. Да и нам тоже.

Чем глубже мы въезжали в город, тем заметнее становилось, как преобразилось всё вокруг. По тротуарам шагали немецкие патрули, по дорогам хреначили грузовики с солдатами в кузове. Тут, даже, висели вывески на немецком языке, вперемешку с польским и русскими названиями. Жизнь здесь, разумеется, была, но это была жизнь под прицелом.

Вскоре, мы миновали костёл. Его шпиль был цел, но витражи выбиты, а стены закопчены. У входа стоял немецкий грузовик, и солдаты в замасленных рабочих кителях, без ремней, таскали внутрь ящики.

«Чё там? Склад? Гарнизонный пункт?»

На одном из перекрёстков нас остановил военный полицейский и это было проблемой… Полицейские – они дотошные, они проверяют каждый документ под лупой, они задают вопросы.

– Стоять! – он поднял жезл.

Гена плавно затормозил, и напрягся ещё сильнее.

– Выдохни, – прошептал я. – Сейчас всех нас спалишь!

Полицейский подошёл к машине, заглянул в кабину, затем начал рассматривать моё лицо. Впрочем, на мне он долго не задерживался, больше рассматривал остальных.

«Ну же, говнюк, пропусти нас. Не видишь, всё зер гуд?»

– Господин лейтенант, куда направляетесь? – спросил он и тут же протянул руку: – Путевой лист.

Листа у меня, ясное дело, не было. Секунду я держал паузу, потом медленно, очень медленно повернул к нему голову – тяжело, зло, как смотрят на муху.

– В Гродно, в комендатуру, – процедил я на немецком сквозь зубы. – Лист сгорел вместе с водителем и повозкой под Высотой. Хочешь доложить – докладывай, я подожду. Как тебя записать?

Полицейский моргнул. Связываться с раздражённым офицером, да ещё с потерями за спиной, желающих не находилось.

– Проезжайте, господин лейтенант.

Гена включил передачу, и машина плавно тронулась. Я не оглядывался на полицейского. Нельзя было показывать облегчение. Когда мы отъехали на пару сотен метров, Зыков тихо произнёс:

– Пронесло.

Я не ответил. Ибо его это «пронесло», было ровным счётом до следующего столба, патруля, или до следующего взгляда, который задержится на секунду дольше чем нужно.

Мы двигались дальше. Улицы стали уже, дома ниже, приземистее. Это уже был не центр, а окраина, переходящая в частный сектор. Здесь разрушений было меньше, но грязи больше.

Местные попадались реже, чем в «центре». Но даже они смотрели на меня как на говно: женщина с ведром у колонки, старик, тащивший на спине мешок. Все они поглядывали на нашу машину с одним и тем же выражением лица, которое нельзя было перепутать с чем‑либо.

Для них я был врагом, и, если бы не патрули, которых здесь было достаточно много, в меня бы явно попытались чем‑то запульнуть.

В общем, мой маскарад хорошо работал не только на немцев, но и местные не могли знать, кто я такой на самом деле. И что было не менее хреновым, каждый встречный мог оказаться связным, партизаном, подпольщиком. И для них мы были не спасающейся группой, а вражеским патрулём.

Этот парадокс сводил с ума. Помощь могла быть рядом, в каждом доме, в каждом подвале, за каждым забором, где мы могли бы отсидеться, но она никак не смогла к нам пробиться сквозь этот проклятый чужой китель с офицерскими погонами.

Я поймал взгляд Зыкова в зеркале заднего вида. Он едва заметно качнул головой, будто спрашивая:

«Как ты?»

Но я на это ничего не ответил. Подавил в себе кашель, и просипел, обращаясь к Гене:

– В больницу мне надо… что‑то совсем накрывает.

Тот кивнул:

– Я вижу, командир. Там, дальше, – тихо продолжил он, – будет больница. Я тут по весне стоял, с ротой, раненого возил на перевязку – дорогу помню. Только вот… вдруг там немцы?

– Не переживай, разберёмся. Главное – лекарства.

Как только дорога пошла чуть вверх, мы поднялись в горку, как перед нами открылась небольшая площадь. На ней стояли два «Хорьха», рядом кучковались солдаты. Гена тихо матюгнулся, на что мне пришлось шикнуть, мол, тишина.

Наше появление, впрочем, никого не волновало. Солдаты спокойно себе бездельничали. Кто‑то курил, кто‑то переговаривался, а кто‑то просто стоял и пялился перед собой. И, в целом, всё складывалось так, как нужно, пока из дверей больницы не вышел немецкий офицер.

«Твою же‑ж…»

Офицера сопровождали трое солдат, державшихся чуть позади и сбоку. Офицер что‑то резко бросил одному из курящих, и тот тут же затушил сигарету каблуком. Затем, то ли лейтенант, то ли… хрен его разберешь с такой дистанции, повернул голову в нашу сторону.

Тут у меня сердце в пятки провалилось. Я только было хотел приказать Гене разворачиваться, как осёкся. В целом, а нахрена?

Но Гена не выдержал. Костяшки на руле у него побелели, кадык дёрнулся – и он сам сделал «ход». Медленно опустил педаль газа, положил ладонь на рычаг передачи. В этом вот жесте, я плюс‑минус понял, что он собирался сделать. Он хотел плавно остановиться, и развернуться… тем самым – подставив нас под удар и внимание.