Тарасов молчал. Лицо его осталось недовольным, но он спорить не стал. Понял, видимо, что я прав… ну или просто не нашёл, что возразить.

Архип спустился обратно и сел на земляную ступеньку. Наверху застучали каблуки. Потом несколько раз затрещал вызов: один немец отвечал в трубку, второй что‑то повторял и скрипел карандашом по бумаге. Значит, не просто провод протянули – оставили телефонный пост.

Через щели между досками в погреб сыпалась мелкая пыль. В тусклой полоске света она кружилась, как мелкие насекомые.

– Долго они так будут? – тихо спросил Костя.

– Если здесь пост, хотя бы один просидит до смены. Может, до утра. Только одного не пойму: как Гена вернётся, если они здесь?

– Отсидится и дождётся, – Зыков прислонился к стене. – Мужик не глупый.

Жар снова накатил. Я закрыл глаза и провалился в тот самый бред с меняющимися картинками, но ненадолго, на несколько минут, хотя в таком состоянии время не имело значения. Когда вынырнул обратно, в погребе было темнее: старуха наверху загасила свет. Немецкие голоса по‑прежнему доносились сквозь потолок, но уже тише. Один из связистов, кажется, задремал. Второй негромко насвистывал, и этот звук – монотонный, однообразный – был почему‑то хуже всех криков и стрельбы, которые я слышал за последние сутки.

Вскоре женщина спустилась в погреб. Принесла мне миску с тёплым отваром из трав – из каких, я не знал. А ещё мешок.

– Пей, пан. Грудь откроет, – шепнула она и протянула мешок Косте. – Ваш у заднего забора меня перехватил. Сказал, что Гена. Мешок передал, а в дом не полез – солдата увидел. Будет ждать в сараях через улицу.

В мешке тихо звякнуло аптечное стекло.

«Слава богу…»

Я попытался приподняться, но с первого раза не вышло. Костя подложил мне под спину свёрнутую шинель, благодаря чему я смог сесть. Отвар был горячим, терпким, обжигал рот конкретно, конечно. Но после нескольких глотков кашель чуть отпустил. Дышать стало легче, хоть ненамного, но достаточно, чтобы я мог говорить без того, чтобы захлёбываться собственными словами.

Женщина постояла надо мной, вытирая руки о передник, и прислушалась к потолку.

– Двое их осталось. С телефоном.

– Где они сейчас? Как ты…

Она сама поняла вопрос.

– Один в баньке моется. Второй возле телефона задремал. Я ненадолго. Но уходить вам надо, пан. Утром их сменят, другие придут. А то и офицер нагрянет – проверять. Тогда могут и пол заметить.

Наверху скрипнула доска. Женщина вздрогнула и оглянулась на лестницу.

– Ядвига я, – быстро прошептала она. – Девочку, когда уйдёте, оставьте со мной. Не брошу.

– Спасибо, Ядвига.

Она кивнула и поспешила наверх.

Время расползлось. Я несколько раз проваливался в жар и каждый раз выныривал под треск телефонного вызова наверху. Связисты оставались в доме. Мои люди тоже были на месте – все, кроме Сидорова.

Беда пришла оттуда, откуда её не ждали. Тарасов, дремавший или просто сидевший в углу, вдруг поднялся. Что‑то в его движениях заставило меня перехватить взгляд Зыкова и показать глазами на капитана: не выпускать.

Тарасов мельком глянул на меня, подошёл к Зыкову и понизил голос:

– Поговорить надо, – вполне различимо сказал Тарасов.

– Говори, – Зыков не поднял головы.

– Не тут, – Тарасов покосился на меня. – Отойдём.

– Говори тут, – я приподнялся на локте. – Что за секреты?

Тарасов помедлил, потом повернулся ко мне:

– Я возвращаюсь.

– В госпиталь?

– За своими людьми, – сказал он. – Там остались лежачие, двое добровольцев и колонна, которую от нас отсекли. Я дал им слово.

В погребе кто‑то шевельнулся. Прохор открыл глаза.

– Своими людьми ты командуешь, капитан, – Зыков поднял голову. – Моими – нет. И всю группу обратно не поведёшь.

– Я оставил там людей, – Тарасов шагнул к нему. – У одноглазого граната и винтовка. У молодого – бинты и моё обещание. Утром немцы продолжат разбирать стену.

– Больницу уже оцепили, – Зыков отложил тряпку, которой протирал затвор. – На выходах посты. Лежачих ты всё равно не вынесешь. Только добавишь к ним ещё трупов.

– Если командир бросает людей каждый раз, когда становится тяжело, он перестаёт быть командиром. Я дал им слово.

Наверху скрипнула половица. Мы замолчали. Тарасов продолжил только после того, как шаги отошли к окну.

– Я не прошу тебя идти, – прошептал он. – Сам пойду. Прохор – со мной. Кто ещё?

Никто не ответил. Только Прохор, помедлив, поднялся и встал рядом с капитаном.

Погреб разделился, как расходится трещина в стекле. Не пополам – за Тарасовым оказался только Прохор. Но этого хватало. Если сейчас отпустить их, следом могли подняться другие.

– Успокоились оба, – прохрипел я. – Зыков, Тарасов. Ко мне.

Они подошли. Прохор остался стоять у стены, не зная, куда девать глаза.

Я попробовал приподняться, но грудь тут же свело кашлем. Костя подхватил меня под плечи, дал отдышаться и подложил под спину свёрнутую шинель.

– По порядку, – сказал я, когда снова смог говорить. – Тарасов. Сколько осталось в первом подвале?

– Шесть неподвижных. С ними двое добровольцев. Отдельно – колонна, которую отсекли у чёрного хода. Человек десять, может, больше. Где они сейчас и живы ли – не знаю.

– Зыков. Оцепление.

– На главных выходах посты наверняка. Могли поставить пулемёты, мотоциклы. Один человек ещё проскользнёт. Толпа с носилками – нет.

– Архип. Наш путь из больницы.

Старик потёр щетину.

– Лаз мы прикрыли. Но в подвале остались следы носилок, бинты, банки. В коридорах кровь. Тележка шла по мокрому полу – колёса отпечатались. Если станут искать как следует, поймут, что ушла большая группа.

Я кивнул и закрыл глаза, собирая остатки мыслей.

– Сейчас связисты нас прикрывают. Но только до смены. Утром немцы доберутся до первого подвала. Могут найти лежачих и тех, кто остался с ними. Если разговорят раненых или поднимут больничный персонал, выйдут на Стефана. Потом на его дочь и Ядвигу.

– Значит, уходить надо, – сказал Зыков. – Немедленно.

– Просто уйти недостаточно. После больничного квартала они пойдут к костёлу. Даже если не восстановят весь наш путь, этот дом всё равно попадёт под прочёсывание. А Гена снаружи. Отсечённая колонна – где‑то в больничных кишках. Лежачие ждут у склада.

Я замолчал, пережидая новый приступ. Во рту снова появился металлический привкус. Костя сунул мне тряпку, и я прижал её к губам.

Тарасов и Зыков молчали. Один хотел вернуться. Второй – уходить. Оба были по‑своему правы. И оба предлагали путь, на котором мы теряли людей.

– Есть третий вариант, – выговорил я наконец. – В госпиталь мы не полезем. И по старому следу не побежим. Мы заставим немцев искать нас в другом месте.

Фельдфебель Карл Мюллер стоял у больничной ограды и курил за час третью сигарету. Пальцы мёрзли, хотя июньская ночь в Гродно была тёплой. Просто они почти не двигались. Он стоял на посту, а на посту полагалось стоять – смотреть в тёмный переулок и не думать о том, что творилось за спиной.

Сигарета догорела. Мюллер затянулся в последний раз, раздавил окурок о каменный столб ограды и сунул в жестяную коробку. Ротный старшина Лемке однажды назначил ефрейтору Хайнцу три наряда вне очереди за брошенный окурок.

– Порядок есть порядок, – сказал тогда Лемке.

Мюллер был призван на действительную службу в тридцать восьмом. Сначала пехотный полк, потом связь: катушки, кабель, изоляционная лента, аппараты, которые всегда ломались в самый неподходящий момент. В Польше он прокладывал линии далеко за передовыми ротами. Во Франции – то же самое. Стрелял только на полигоне и считал, что ему повезло.

А потом начался поход на восток.

В Гродно они вошли на второй день войны. На шоссе горели разбитые грузовики, у дороги тлела рожь, занявшаяся после налёта. Сам город дымился. Разбитая техника, пушка без колёс, дохлая лошадь с раздутым животом. И трупы.