Где брать еду? У нас кусок хлеба и фляжка воды. На троих. Нет, на четверых. И кот, которого я выпустил на свежий воздух десять минут назад…

А ещё у меня всего десять патронов! Этим много не навоюешь… Надо думать, что делать дальше. Хотя чего думать? Нужно двигаться — правда, не зная куда. На восток — заслон, на юг — болота, на север — Неман.

И в этой тишине моих раздумий, нарушаемой только потрескиванием скрытого огня и далёким гулом канонады, я услышал это.

Хруст.

Затем ещё один. И ещё… И через мгновение хруст прекратился.

«Немец?»

Пальцы сильнее сжали берданку…

Хруст прозвучал совсем близко, метрах в двадцати, на краю оврага. Мурзик дёрнул ухом, но не издал ни звука.

Медленно поднялся и сделал пару шагов в сторону, уходя от пятна света, который давал костёр. Вжался в ствол ольхи и повернул голову в сторону звука.

Вскоре послышались следующие шаги, и они были тяжёлыми, шаркающими. То есть кто-то спускался по склону, не пытаясь притаиться.

«Неужели фриц?»

Николай заметил перемещения. Он повернул голову и только было открыл рот, как заметил жест: я приложил палец к губам и указал на склон.

Николай, в свою очередь, коротко кивнул и прошептал что-то Даше, которая сидела рядом. А вот я начал действовать. Ушёл ещё чуть в сторону, огибая площадку слева, выискивая глазами Петю, которого отправил на дежурство, но того не было в зоне видимости. Берданку вскинул к плечу. Приклад в ямку, щека прижалась к прикладу.

Всё, я ждал и даже не дышал.

Через полминуты, которые растянулись в ожидании в какое-то нереальное время, из кустов вышел силуэт. Мужик в каске и с винтовкой за спиной.

Он не видел нас, не сразу понял, что пёр на костёр… Подняв голову и, наконец, увидев свечение огня, он замедлился, тут же споткнулся о корень и выматерился. На русском.

— Стоять! — резко скомандовал я.

— Свои… — хрипло выдохнул солдат, и в его голосе было столько боли и усталости, что мне стало не по себе. — Братцы… свои…

Он шагнул к костру.

— Стрелять буду! — резко скомандовал я. — Руки вверх, чтобы я видел!

Незнакомец вздрогнул, дёрнулся, пытаясь разглядеть меня в темноте, рука инстинктивно потянулась к винтовке за спиной.

— Не делай глупостей, боец, — раздался из темноты хриплый, но твёрдый голос Николая. — Оружие на землю… Отойди от винтовки на три шага.

Боец замер, потом медленно снял винтовку — «мосинку» — и положил её на землю. Сделал три шага вперёд, подняв руки.

Я вышел из тени, подошёл к нему вплотную. Быстренько обыскал его одной рукой, но ничего, кроме тряпки в кармане и двух патронов, не нашёл. Ни документов. Ни еды.

— Как звать? — спросил я, подбирая его винтовку.

— Ефрейтор Геннадий Васильевич Сидоров, — он не повернулся: понимал, что на прицеле. — Телеграфист. Двести тридцать вторая отдельная рота связи…

— Двести тридцать вторая? — переспросил Николай, приподнимаясь на локте. — Знаю я одного… из ваших. Вову Алексеева.

Ефрейтор тут же спросил:

— Григорьевича? Владимира Григорьевича?

— Именно, — ответил Коля. — Младший воентехник, если я ничего не путаю. Садись к огню, ефрейтор.

Сидоров не сразу выполнил приказ. Сначала задумался о чём-то, потом медленно подошёл к костру.

Снял каску — СШ-36 с гребнем, в царапинах и с облупившейся краской. Расстегнул ремень, стянул, подержал в руках, будто не знал, куда деть. Потом аккуратно поставил рядом на землю.

Сел, протянул руки к огню. Пламя осветило усталое лицо. Сидел тихо, смотрел в костёр, будто пытался отогреть не только руки, но и мысли.

Понимая, что он не представляет для нас угрозы, я подал ему кружку кипятка. Протянул и приказал:

— Пей. И рассказывай. Почему не в своей роте? Что на дороге? Кто ещё в лесу?

Сидоров глотнул горячую воду, обжёгся, закашлялся.

— Меня к дальнему посту послали кабель проверить. Я уже почти дошёл, оглянулся… и увидел, как снаряд лёг прямо у узла связи. Прямо в тех, кто там стоял. В ребят моих. Я даже крика не услышал — только грохот такой, что в ушах зазвенело, и земля под ногами дрогнула, а меня… в кювет отбросило…

Он замолк и всхлипнул. Я спросил:

— Дальше?

— А что дальше? — он ещё раз отхлебнул. — Когда очнулся, там уже никого в живых не осталось… Я поднялся, хотел своих… посмотреть, а тут ещё разрывы пошли — рядом, всё ближе. Тогда я и побежал. Дороги бомбили, переправы перекрыли. Я два часа по кустам шарился, думал, один в лесу.

— Немца видел? — спросил я.

— Видел, — Сидоров криво усмехнулся. — Они уже на подступах…

Я глянул на Колю — тот лежал, глаза зажмурил, губы в кровь искусал. Он, как и я, понимал: если немцы на подступах, а узел связи разбит, значит, Гродно уже не удержать. Для него это был настоящий удар… неотвратимая правда, которая рушила все надежды на то, что где-то там, позади, ещё держится наш рубеж.

— Значит, мы в котле, — хрипло выдал лейтенант.

— В котле, — кивнул я. — Но мы живы.

Ночью никто толком не спал. Так, дремали урывками, вздрагивая от каждого треска в кустах. Смены коротали втроём: я, Даша да Петя. Ефрейтор во время моего дежурства смог отойти от осознания кромешного п… ужаса, сидел себе тихо в сторонке. Винтовку я у него забрал — от греха подальше. Коля метался, бредил. Даша приткнулась у его ног, задремала. А Мурзик у меня за пазухой грелся — мелко дрожал, но молчал. Хоть кот понимал: не до концертов сейчас.

Рассвет был серым. Когда небо стало светлеть, я встал и объявил:

— Всё, подъём.

Коля открыл глаза первым. Я подошёл к нему, потрогал лоб. Жар спал, но выглядел лейтенант так, что краше в гроб кладут. Даша взяла его за плечи и с трудом усадила.

— И что теперь? — спросила она хриплым голосом. — Куда дальше-то?

— Я схожу посмотрю, — буркнул я, застёгивая телогрейку. — А вы тут сидите. И сидите тихо, не отсвечивайте. Сидоров?

— Да? — ефрейтор дёрнулся и поднял голову.

— Ты пойдёшь со мной.

Он не сразу отреагировал на мой приказ. Так сказать, завис на какое-то время. А вот я не хотел его оставлять здесь. У меня пока не было к нему никакого доверия, поэтому решил, что нельзя его оставлять с раненым бойцом, мальчишкой и девицей.

— Я бы сам пошёл, — вдруг хрипло выдавил Коля. Он попытался приподняться, опёрся на локоть, но тут же скривился от боли и рухнул обратно. — Я… я в порядке. Дайте только минуту. Я эту местность знаю!

В этом «я бы сам» слышалась вся его лейтенантская гордость, желание оставаться командиром, даже когда сам едва держался. Он пытался быть тем самым Колей, который вёл своих, а не тем, кто лежал бледный, с запавшими глазами и кусал губы, чтобы не стонать.

Я шагнул к нему, положил руку на плечо — не сильно, но так, чтобы он почувствовал: я здесь, я не собираюсь его бросать.

— Знаю, Коля, — тихо сказал я. — Но послушай: я здесь вырос, каждую тропку ногой помню. Мы с Сидоровым тихо пройдём, глянем, что впереди, и вернёмся. Осторожно. Слово даю.

Он сник, конечно, но понимал: в его состоянии сейчас нужно побольше лежать, а не бегать по лесу. И всё же, тщательно всё обдумав, Коля кивнул:

— Идите. Но без геройства!

А затем я повернулся к Сидорову:

— Твоя винтовка пока останется у Коли. Тут она нужнее.

Ефрейтор дёрнулся, будто хотел возразить, но не стал. Понимал, что я ему пока что не доверяю.

Где-то далеко, на востоке, били пушки. Тяжело, размеренно. А ближе, к югу, трещали винтовки.

Мы с Сидоровым ползли по мокрой траве. Он старался не отставать, но каждый раз, как я оборачивался, видел, как у него дрожат плечи. Он боялся: вчера он увидел, как погибли его люди. И каждый новый взрыв явно трепал его душу.

— Слышишь? — выдохнул я, когда спереди донёсся нарастающий гул моторов.

Он приподнял голову чуть выше, чем следовало, и я тут же шикнул, придавив его за плечо к земле:

— Не высовывайся!

Но он уже слышал. И уже тянул шею, будто хотел разглядеть сквозь кусты то, что давало ему надежду.