– Ладно, – Фрол поднялся, вытер руки о штаны.

– Готово! – крикнул Сидоров от ямы. – Вытаскиваем!

Я обернулся. Гена и Архип стояли у края ямы, подтягивая верёвки. Повязки с глаз я велел им снять ещё внизу: водить троих кругами теперь было незачем – уходим совсем. Первым вытащили молодого связиста. Тот щурился от света, моргал, тёр покрасневшие запястья. Потом достали Ваню – этот даже головы не поднимал, совсем «сдался», оно и к лучшему. Последним – Шрайбера.

Я скользнул взглядом по пленным. Верёвки на запястьях за ночь в яме разбухли, потемнели от сырости – но разбухшая пенька только туже садится, а узлы Гена с Архипом уже проверили по моему приказу. Придраться было не к чему. В том‑то и беда.

Шрайбер, попав на свет, сразу выпрямился. Не щурился, был спокоен, оглядывал нас, изучал… Я видел, как его взгляд скользнул по сумке на моём плече, по зарядам, что оттопыривали ткань. Понял, что мы уходим, и оценил, что мы берём с собой. И мне это очень не понравилось.

– Ганна, – я повернулся к девушке. – Уводишь своих, прямо сейчас.

– Может мы… – начала было она, но я тут же перебил.

– Не нужно ждать, когда мы закончим. Идите, пока туман низко и скрывает вас.

Ганна коротко кивнула. Повернулась к своей группе:

– Ладно, готовы? – дождалась кивком и велела. – Пошли!

Даша обернулась. Посмотрела на меня, потом подошла, протянула руку. Я, конечно, был удивлён, но всё же пожал её. Она слабо улыбнулась и попрощалась:

– Береги себя, Стас…

– Ты тоже.

Она кивнула, подобрала MP‑40 и пошла за Ганной. Вера шла, прижимая младенца. Янка – с узлом. Петька – с Мурзиком на руках.

– Ну, – сказал я, – с Богом.

И в этот момент всё полетело к чертям.

Ваня стоявший между Геной и Архипом, понурый, вялый, вдруг ожил. Он рванулся вбок, выворачивая руку из ослабшей петли, и ударил Сидорова головой в лицо. Гена отшатнулся, хватаясь за винтовку, а Ваня уже бросился на Зыкова. Зыков, стоявший в трёх шагах, не ожидал удара, Ваня налетел на него всем телом, сбивая с ног. Оба рухнули в грязь, и Ваня, чьи руки уже были свободны, ибо верёвка болталась на запястьях, вцепился Зыкову в горло.

Я потянулся к «Парабеллуму» и тут услышал крик.

Шрайбер.

Пока все смотрели на Ваню, он метнулся в сторону. Не к лесу, не к гати, а к Даше. Даша, которая ушла от лагеря всего на двадцать шагов и обернулась на шум. Шрайбер налетел на неё, одной рукой обхватил за шею, другой рванул с пояса кобуру с пистолетом, который Даша носила на ремне. Я сам утром велел ей взять его на пояс, а в горячке боя выпустил это из виду.

Связист, рыжий, щуплый, тот самый, которого все считали трусом, тоже дёрнулся. Его верёвки… Я увидел: верёвки на его руках болтались, едва держались. Он выскользнул из них, как из рукавов, и бросился на Сидорова, который ещё поднимался с земли. Сшиб его с ног, и они покатились по грязи. Гена хрипел, рыжий молотил его кулаками по лицу.

Всё это заняло – сколько? Три секунды? Четыре? Я стоял с «Парабеллумом» в руке, и передо мной, три схватки одновременно. Зыков и Ваня – на земле, катаются, Зыков тянет к горлу Вани, Ваня – к глазам Зыкова. Гена и рыжий – у ямы, Гену бьют, он закрывается, но не выдерживает. Архип – в стороне, вскидывает автомат, но не стреляет: в гуще боя своих не отличит от чужих.

И Шрайбер.

Шрайбер стоял за Дашей, прижимая её к себе. Левая рука была на её горле, правая, с пистолетом, прижатым к виску санитарки.

– Брось оружие! – крикнул Шрайбер. – Брось оружие или я стреляю!

Он говорил по‑немецки, но всё было понятно без перевода. Ствол его пистолета ввинчивался Даше в висок, палец немца лежал на спуске.

Я поднял «Парабеллум».

Даша не кричала, не билась. Она нашла меня глазами поверх чужого плеча и смотрела так, будто уже прощалась. Те самые глаза, что минуту назад были тёплыми, когда она жала мне руку: «Береги себя, Стас…»

А рука у меня дрожала. Жар, четыре ночи без сна, кровь под топчаном – всё выбрало именно эту секунду, чтобы напомнить о себе.

Пятнадцать метров. И её голова между мной и целью.

Выстрелю, промахнусь на палец – убью её сам. Опущу ствол – Шрайбер положит нас обоих, а потом доберётся и до тех, кто сейчас бредёт по тропе в тумане: до Веры, младенца, до Петьки.

Немец это понимал. И улыбался…

Пятнадцать метров. Дистанция для «Парабеллума» плёвая, но сейчас она казалась непреодолимой пропастью. Меня пошатнуло от чувства дежавю… я уже был в такой ситуации, в горах. Тогда, правда, за моей спиной, в трёхстах метрах был снайпер, который спас заложника. И сейчас…

Сейчас его не было, как и не было помощи со стороны. Нужно было действовать здесь и сейчас, самому. Нужно было унять эту дебильную дрожь, взять себя в руки, и, наконец, захреначить этого ублюдка.

Но проблема была в том, что Шрайбер использовал тело Даши как живой щит. С моими, бл… руками, которые дрожали, как не знаю что, попасть, было просто чертовски сложно.

«Соберись, Семён Семёнович, – мысленно сказал самому себе. – Ситуация патовая, да, но ты обязан её спасти!»

Левая рука немца обхватывала девушку за шею, пальцы впились в кожу с силой. Правая рука обер‑лейтенанта сжимала трофейный ТТ, ствол которого упирался девушке в висок. Да и на саму Дарью было страшно смотреть.

Я представлял, что она испытывала в этот момент… лица я её, конечно, особо не видел, но был уверен, она бледнее мела.

– Брось оружие! – повторился в крике Шрайбер. – Брось, или я стреляю!

Он перешёл на русский, и это значило, что страха в нём нет. Он всё просчитал. Ваня корчился на земле под Зыковым, Сидоров барахтался в грязи, пытаясь сбросить с себя рыжего связиста. Архип стоял в стороне с оружием наперевес, но открыть огонь не мог. Неразбериха, своим же можно навредить.

Хотя в Архипе я не сомневался, был уверен, что если тот замрёт, успокоится, то попал бы!

Палец Шрайбера уже выбрал свободный ход спуска. Ещё миллиметр и он убьёт её. Даша ещё раз дёрнулась, и немец грубо дёрнул стволом, ударив её рукоятью пистолета по виску. Девушка коротко охнула и обмякла – ноги подкосились, тело повисло на руке Шрайбера и потянуло его вниз. На миг он качнулся, придерживая обмякшую ношу, и над её плечом открылась его голова: лоб, переносица, скула. Не полоска – ладонь. Жар, ломивший в голове, отступил, уступая место хладнокровию.

Пятнадцать метров. Один выстрел. Дрогну на палец – положу её сам. Я перехватил «Парабеллум» двумя руками, вжал локти в бока, задержал дыхание. Мозг отключил всё лишнее: шум схватки, влажный воздух, боль в груди. Осталась только мушка и цель.

«Давай, Семён Семёнович. Другого шанса не будет».

Я поймал в прорезь его лоб, выждал ещё полмгновения, пока ствол не замер, и выстрелил. Больше на злость и везение, чем на твёрдую руку.

Пуля вошла Шрайберу ровно над переносицей. Она явно пробила лобную кость и вышла через затылок. В мгновение, этот ублюдок обмяк, разжал пальцы, роняя ТТ, и шлёпнулся в грязь. Но, вместе с собой, он потянул Дашу, которая и так была без сознания.

Не знаю из‑за чего именно, из‑за выстрела, или падения, но в общем, она моментально очнулась. Взвизгнула, вскочила, насколько могла, и попыталась отползти от мёртвого врага.

«Получилось».

В ту же секунду заработал Архип. Он переместился, и выбрал свою цель. Ею оказался рыжий связист, который застал гибель своего товарища, и замер, чем воспользовался Сидоров. Гена схватил его за ворот формы, и поднял, повернув немца спиной к Архипу. Затем, отпустил и дёрнулся в сторону, чтобы его не задело.

Старик не стал медлить, выстрелил с пяти метров. Пуля попала куда‑то под лопатку. Рыжий захрипел, ноги его стали ватными, и он начал спотыкаться, пытаясь пойти в каком‑то непонятном направлении. А спустя ещё пару секунд он просто упал мордой в землю, последний раз дёрнулся и замолк.