– Девочка? – спросил я.

– Мальчик, – Даша опустилась на колени прямо в грязь. – Слабенький, но дышит.

– Как Вера?

– Пока без сознания. Кровотечение я остановила, но ей нужен покой…

– Покой будет в могиле, – жёстко ответил я, но тут же смягчился. – Дашенька, ты молодец! Но мы не можем оставаться. Собери всё. Заверни ребёнка потеплее. Веру уложим на носилки и уходим!

– Стас, она не выдержит пути!

– Выдержит, – я встал, преодолевая головокружение. – Чук! – крикнул я. – Неси носилки. Зыков, отбой! Снимаемся!

Временная комендатура и резервный пункт связи располагались в деревне Красное. В восьми километров от точки «Мельница». И сейчас там кипела работа…

В комнате, забитой штабными ящиками и катушками кабеля, за дубовым столом сидел фельдфебель Людвиг Краузе. Сидел и думал, что с этим днём не так⁈

Дежурный связист, ефрейтор Шольц, нервно поправил наушники и обратился к фельдфебелю:

– Господин фельдфебель, – Шольц повернулся к Краузе. – Пост «Мельница» снова не отвечает. За последние пятнадцать минут, я трижды вызывал их!

Краузе нахмурился, отложив карандаш.

– Целостность проверил?

– Да, но перед этим… – Шольц замялся.

– Что «перед этим»?

– Перед этим ефрейтор Шрайбер ответил на вызов! Сказал, что был обрыв кабеля и что они его устранили!

– Это точно был он⁈

– Да! Он назвал пароль, всё было… нормально.

Краузе медленно поднялся из‑за стола.

– Так, подожди, кто такой Шрайбер?

– Связист из группы снабжения. Они тянули новую линию к мельнице. С ним была охрана, два человека, и местный возница.

– А группа Фогеля? – Краузе подошёл к карте на стене. – Фогель должен был выдвинуться на мельницу ещё два часа назад.

– Группа Фогеля на связь не выходила, господин фельдфебель.

Краузе потёр переносицу, закрыл глаза и задумался… а что, собственно говоря, могло произойти? Весь квадрат под их контролем. Беженцев из Красной армии они перебили, посты стоят, патрули – тоже. В чём же причина обрыва и пропажи группы, если это не враги?

– Итак, – он говорил медленно, растягивая слова. – Фогель пропал. Его группа не вышла на связь. Группа связистов, которая тянула линию, сначала ответила, что всё в порядке, а потом линия внезапно замолчала навсегда.

– Может, солдаты советской армии? – осторожно спросил ефрейтор.

– Вероятнее всего, просочившиеся русские солдаты. Или… – он запнулся, – разведгруппа, что ещё хуже.

После этих слов, Краузе встал из‑за стола и подошёл к телефону прямого сообщения. Взял трубку и заявил:

– Соедините меня с обер‑фельдфебелем Вебером…

Но связи не было. Никто, так сказать, не ответил. И это пришлось Краузе не по душе. Он положил трубку, посмотрел на Шольца и, через пару секунд, дал приказ:

– Поднимайте взвод и мотоциклетный разъезд. Немедленно! И передайте в штаб: в квадрате возможна вооружённая группа, прошу выделить резерв – роту, не меньше. Одним взводом мы тут дыры не заткнём.

Шольц козырнул и метнулся к аппарату.

Через пять минут всё было готово. Краузе стоял во дворе, смотрел на взвод и нервно курил. Почему нервно? Да потому, что он не знал, что ждёт его на мельнице. Его инстинкт, отточенный годами, кричал ему: здесь что‑то нечисто.

– Выдвигаемся, – скомандовал он. – Задача: проверить линию, восстановить связь с постом. Если обнаружите противника – блокировать и ждать подкрепления.

Мотоциклы с колясками вылетели за околицу. За ними, грузно оседая в колеях, двинулся крытый брезентом грузовик с солдатами.

Сидоров поднял руку, и весь наш жалкий лагерь замер.

В трубке снова орали немцы.

Не спрашивали уже. Требовали.

Сырой, болотный воздух забирался под мокрую телогрейку, леденил спину. Младенец, завёрнутый в обрывки тканей и Дашиной кофты, тихо посапывал. Вера лежала на носилках из жердей, бледная, как… как труп. Но она была жива. Пока – жива.

Я стоял на краю островка, прижавшись лбом к мокрой коре берёзы. Лихорадка трясла меня так, что зубы стучали. Я сжимал челюсти до боли в скулах, пытаясь унять этот мелкий озноб.

Сидоров сидел тут же, на пне, прижимая к уху тяжёлую бакелитовую трубку немецкого полевого телефона. Кабель, который мы тянули за собой от места засады, змеился по мху и уходил в темноту. Его оставалось немного. Ещё сотня метров – и придётся резать. Но пока трубка давала нам главное: информацию о чужой панике.

Гена слушал эфир, зажмурившись и шевеля губами.

– Тихо, – вдруг шепнул Сидоров, взмахнув свободной рукой. – Слышу… держи!

Я подавил кашель и взял телефон. И услышал.

– Комендатура Красного вызывает мельницу!

Дальше немец затараторил так быстро, что я выхватывал только обрывки. «Zug»… «Kompanie»… и одно слово, повторённое дважды: «Bande».

Банда. Это уже про нас. А вот остальное… Беглую немецкую тарабарщину я не понимал – школьного запаса Семёна Семёновича на неё не хватало. Зато у нас был тот, кто понимал.

– Архип! Очкарика сюда.

Шрайбера подтащили к аппарату. Я прижал трубку к его уху, а ствол – к рёбрам.

– Переводи. Тихо и точно.

Шрайбер слушал, серея на глазах, потом зашептал, мешая немецкие слова с ломаными русскими. Я перепроверял его по тем крохам, что выхватил сам. «Zug» – взвод: уже поднят, на грузовике, с мотоциклетным разъездом. «Kompanie» – рота: запрос ушёл в штаб. И отдельно – пропавшая кабельная группа: её ищут тоже.

Слова совпадали с тем, что я расслышал. Если очкарик и врал, то в мелочах.

– Они поняли, что пост пал? – спросил Гена, когда Шрайбера оттащили обратно к дереву. – Они вышли за нами⁈

– Ещё точно не знаю, но обратной связи они не ждут. Для них пост молчит уже не из‑за обрыва, – я понизил голос до сиплого шёпота. – Какой‑то дежурный так и сказал: «Русская банда, возможно, солдаты». Выйдут на мельницу – и начнут искать нас.

– Это плохо…

Гена ещё мягко сказал. Это не просто плохо – это хреново в квадрате. Мой шаг – захват связистов, телеги, убийство офицеров и двух групп – аукнулся сполна. Фрицы теперь искали организованную группу, а не просто двух‑трёх бойцов. И они вот‑вот начнут прочёсывать этот квадрат.

Из‑за кустов ольшаника вынырнула Даша. Она вытирала руки пучком мокрой травы, на щеке у неё была размазана сукровица.

– Вера затихла, – сказала она шёпотом, хотя Вера и так была без сознания. – Кровотечение замедлилось. Но её нельзя трясти, Стас. Совсем нельзя. Каждая кочка – это риск, что она истечёт кровью.

– Сколько тебе нужно?

Даша посмотрела на меня так, будто я задал самый идиотский вопрос на свете.

– Ей нужен покой. Хотя бы несколько часов. Тёплая вода. Чистые тряпки. Нормальное место, чтобы я могла…

– Десять минут, – перебил я.

– Стас…

– Десять минут, Даша. Потом немцы дадут нам вечность. Только уже в земле.

Она сжала губы. Хотела сказать что‑то злое, медицинское. Но не сказала. Только кивнула и снова посмотрела на носилки.

Я тоже посмотрел на них. Потом на пленных, которые сидели у дерева, связанные спина к спине. Шрайбер, связист в очках, мелко дрожал, его товарищ, рыжий, притих, уткнувшись подбородком в колени. Раненый парнишка из первого боя стонал, привалившись к стволу. Архип сидел над ними, сжимая в коленях трофейный MP‑40.

– Даша, – я сглотнул вязкую слюну. – Куда ушла Ганна?

Даша отвела взгляд.

– В обход.

– Куда именно? – я обернулся к Чуку, который сидел у маленького, бездымного костёрка, подкладывая мокрый мох в жестяную банку, чтобы греть воду.

Местный проводник поднял на меня глаза:

– На северо‑восток. Через Сухой Лог. Там старая лесовозная тропа, выходит к большаку за Красным. Ганна решила пересечь его ночью и уйти к деревням, что есть в тех краях.