– Рабочий. Архип его с довоенных лет знает, тот сам вполголоса и завёл: есть, мол, на станции человек, ищет связь с лесом. А к рабочему Богатырёв сам подошёл.

– Что рабочий знает о нас? Сколько нас, где стоим?

– Ничего. Ни числа, ни направления.

– Хвост за собой смотрели?

– Дважды петляли, шли по воде. Чисто. Но врать не буду: ночью, по кустам, головой не поручусь.

– Почему Богатырёв сам из города не выйдет?

– Привязан к станции. Смены, ночной пропуск. Шагнёт за черту – хватятся в тот же час.

Короткие ответы. Половина – «не знаю» да «не поручусь». И это было честнее любых клятв.

Зыков и Тарасов, подошедшие под конец разговора, переглянулись.

– Ловушка, – коротко бросил Зыков. – Слишком удобно. Предатель сам нас ищет?

– Может, и не предатель, – возразил Тарасов, но по лицу было видно, что он тоже сомневается. – Может, местный, хочет помочь?

– Так, успокойтесь, – оборвал я обоих. – Как вы проверили рабочего? Что вы о нём знаете?

– Работал в третьей бригаде.

Что‑то знакомое…

– Эшки? – уточнил я. – Третья бригада – их так в депо звали.

– Угу. – Гена нахмурился. – Мы так, вскользь про работу спрашивали, но знаешь, что меня зацепило? – и, не дождавшись моего ответа, сказал: – Он назвал своего бывшего руководителя, или… бригадира, не понял. Короче, Ковальчик.

Я охренел, если честно. Рабочий, получается, работал с моим дедом. Ниточка была настоящая, семейная. Только радоваться я не спешил.

– В общем, когда я услышал фамилию, спросил про то, знает ли он внука этого Ковальчика. Тот кивнул, назвал тебя…

– И что ты ему сказал?

– Сказал, что есть у меня один такой знакомый… на этом и сошлись. Он описал и тебя, и твоего деда, сказал, что у тебя сестра есть…

– Зоська, – я прикрыл глаза.

То, что он знал Зоську, меня не успокоило. Наоборот. Значит, кто‑то уже собирал сведения о Ковальчиках. Вопрос – зачем и для кого.

Сидоров продолжил:

– В общем, этого самого Богатырёва я видел. Он тоже знает про тебя и твоего деда. И у него есть условие: он согласен встретиться и передать документы только со «внуком Фёдора Ковальчика». Никому другому он не доверяет. Так что…

– Так что условие будет и у нас, – перебил я. – До встречи Богатырёв передаёт через рабочего одно проверяемое сведение. Время внепланового состава, номер пути, смену караула – что угодно, что мы сможем увидеть с насыпи своими глазами. Сойдётся – говорим. Не сойдётся – забываем дорогу к станции.

– Передам, – кивнул Гена. – Завтра к полудню схожу. И вот ещё: ждать он будет три ночи, начиная с завтрашней. Возле депо. Дальше – уйдёт на дно.

Палка была о двух концах: мы не доверяли ему, он – нам. Только двойника вместо себя тут не пошлёшь. Богатырёв будет спрашивать про деда, про дом на Тельмана, про третью бригаду – такое по бумажке не выучишь.

Я сидел с блокнотом Сидорова и считал. Две роты. Жерди, верёвки, собаки. Они придут – через неделю, через две. А у нас – сырые ямы вместо землянок и люди, половина которых ещё не держит винтовку. Отсидеться не выйдет: прочёс сожрёт всё, что мы начали строить.

Значит, бить по дороге надо раньше, чем они ударят по нам. Для удара нужны точные данные. Данные – у Богатырёва. А Богатырёв разговаривает только с внуком Фёдора Ковальчика.

Оставались Даша, Зыков, Тарасов. Только мне предстояло не спросить у них разрешения, а объявить решение – и выдержать то, что за этим последует. Кто останется за меня, я уже решил: Зыков. Не вернусь через двое суток – командует он, и к станции никто не суётся.

Я сложил блокнот Сидорова, убрал в карман шинели. Посмотрел на Зыкова. Потом на Тарасова.

– Сидоров, свободен, позови сюда Дашу, – сказал я тихо. – А вы двое – останьтесь.

Зыков тут же нахмурился, а вот Тарасов уставился на меня долгим взглядом…

Сидоров вывел Дашу к моей землянке и сразу ушёл – я мотнул ему головой, и он понял. Я остался сидеть на бревне у входа и смотреть, как муравьи тащат сосновую хвою в расщелину между корнями. Смотреть было проще, чем думать.

Даша остановилась в шаге от меня. Молчала, разглядывая меня так, будто я был не командиром, а одним из её лежачих, который надумал сбежать из лазарета.

– Гена сказал, что ты собираешься в город, – произнесла она наконец. – Стас, ты…

– Понимаю, – перебил я. – У нас появился контакт. Прощупать его может только один человек, и это не Гена.

– Встань, – сказала она.

Вот тут я и вспомнил, что сам, при всех, отдал ей лазарет. Полную власть, непререкаемую. Своими руками вложил.

Теперь платил.

Я встал и молча расстегнул ворот телогрейки. Даша шагнула ближе, приложила сухую прохладную ладонь к моему лбу, потом к шее. Её пальцы легко нашли пульс. Я стоял неподвижно и смотрел, как шевелятся её губы, пока она считает удары.

– Дыши, – приказала она. – Глубже.

Я расправил грудную клетку. Воздух вошёл с хрипом, и где‑то внизу, под рёбрами, привычно заскребло. Кашель я задавил, но она услышала. Глаза сузились.

– Ещё раз.

Я повторил. На этот раз не вышло: грудь скрутило, я согнулся пополам, хватая ртом воздух, и кашель пошёл наружу – долго, взахлёб, стыдно.

Потом вытер рот рукавом и посмотрел на рукав раньше, чем успел подумать, что делаю это при ней.

Чисто.

– Сегодня чисто, – сказала Даша. Без всякого торжества, как всегда. – Это не значит ничего. Это значит только сегодня.

– Я не прошу разрешения, – выдавил я, когда отдышался.

– Я и не даю, – отрезала она. – Разрешения тебе никто не даст: ты командир. Я даю условия. Не выполнишь – я тебя во второй раз не вытяну. Мне нечем, Стас.

Она загнула палец. Как я загибаю, когда раздаю людям задачи. Научилась.

– Первое. Не бежать. Совсем. Пошёл шагом – идёшь шагом, хоть за тобой собаки.

– Даша…

– Второе. В воду не лезть. Ни по затопленной гати, ни по канаве. Промокнешь ночью – к утру жар, и всё, что я из тебя четверо суток вытаскивала, вернётся обратно.

– Гать не обойти.

– Обойдёшь по кочкам. Или пусть Архип тебя на закорках несёт, мне всё равно, как ты при этом будешь выглядеть. Третье. Спать. Не сидеть и думать, а спать. Часа четыре в сутки, хоть в яме, хоть под кустом.

Я хотел сказать, что это не от меня зависит. Промолчал. Она была права по счёту, а спорить с правотой я разучился ещё у риги.

– Четвёртое. Отвар. Дам с собой во флягу. Он мерзкий. Пить.

– А пятое?

– Пятое ты и сам знаешь. Пойдёт кровь – поворачиваешь в ту же минуту. Не «дойду и вернусь». В ту же минуту.

– Принято, – сказал я. – Всё, кроме первого. Побегу, если придётся.

– Знаю, – сказала она. – Потому первым и поставила. Чтобы ты помнил, что нарушил.

Она сунула руку в карман и вложила мне в ладонь тряпичный узелок – тугой и тёплый от её руки. Внутри тихо шуршало.

– Ива и липа. Заваришь, если будет чем. Не будет – жуй так.

Я сжал узелок в кулаке.

– Вернёшься – доложишь пульс, – сказала она. – Сам сядешь и дашь руку. Как все.

И ушла к лазарету, не оборачиваясь.

А я стоял с этой тряпочкой в кулаке и думал, что вот так оно, оказывается, и выглядит. Не разговоры. Не взгляды. Кора в тряпке и «как все».

Разговор с Зыковым и Тарасовым у нас уже был – короткий и злой, сразу после того, как я объявил решение. Тарасов тогда сказал, что это не решение, а самоубийство с курьером. Зыков не сказал ничего, и это оказалось хуже всего.

Раз они пришли ещё раз – значит, приняли.

К вечеру у землянки собрались Зыков и Тарасов.

– Двое суток, – сказал Зыков, глядя на меня из темноты. – Считаю с того часа, как вы отсюда уйдёте. Не днями считаю – по часам. Не вернёшься – командование на мне.

– Так и есть, – согласился я. – Тарасов при тебе заместителем. И вот ещё, старшина. Если немцы полезут в болота, а меня здесь нет – никаких засад у гати. Уводишь людей резервной ниткой. Лазарет первым, лежачих на волокушах. Остальное бросаешь. Остальное – барахло.