Склад. Они разбирали завал не ради нас. Им просто понадобился сухой подвал под боеприпасы – и они долбили ту самую стену, которую Тарасов считал замурованной.

Капитан услышал это тоже. Медленно, здоровой рукой, он лёг ладонью на пистолет – и побледнел. Не от страха. От того, что понял: место, в которое он загнал людей, только что перестало быть тупиком и стало пороховым погребом. Бойцы вжались в стены, кто‑то зажал раненому рот.

С той стороны посыпалась труха. Сквозь щель в осыпи пробился тонкий, пыльный луч чужого фонаря и лёг на бетон в паре шагов от нас.

– Вот чёрт!..

Завтра выходной!

Пыльный луч чужого фонаря ещё пару секунд лежал на бетоне в шаге от нас – а потом ушёл в сторону: тот, за стеной, просто мазнул им по проёму и вернулся к своей работе. Щель была узкая, с ладонь, у самого свода. Снизу, из темноты подвала, нас через неё было не разглядеть. Я махнул рукой – и Зыков с бойцами беззвучно оттянули лежачих ещё глубже, в дальний угол, подальше от осыпи.

И тут один из раненых – тот мальчишка с обмотанной головой – застонал в бреду. Громко, на весь подвал. У меня всё внутри оборвалось. Костя метнулся к нему, зажал рот ладонью, забормотал на ухо что‑то тихое, укачивающее. К счастью, стук за стеной не сбился, немцы ничего не услышали. Но мне хватило: пока мы тут, каждый бредящий, каждый застонавший – это готовый приговор. И привести его в исполнение немцы могут в любую секунду.

Я сглотнул подступивший к горлу кашель, вжал лицо в сгиб локтя. Жар опять полез вверх, к вискам, и подвал на мгновение поплыл. Не сейчас. Только не сейчас.

С той стороны снова донёсся скрежет металла по камню. Голоса стали громче, и наконец я начал различать слова.

– … сюда носи, тут сухо, – говорил один. – Ящики в угол, снаряды к стене. Завтра интендант приедет, примет склад. Чтобы всё было готово!

Интендант? Хреново. Это не патруль и не случайная проверка – это тыловой офицер, который приедет утром принимать помещение под склад. И приедет не один: охрана, писарь, досмотр каждого угла. Если к тому времени они пробьются сюда и найдут нас… ну, чем это кончится, объяснять не надо.

Тарасов немецкого не знал, но по одному слову «склад» и по моему лицу понял: дело дрянь. Не запаниковал – лицо осталось твёрдым, только желваки прошли под щетиной. Повернулся ко мне коротко, по‑командирски: мол, переводи, что там.

Что делать, что делать… я‑то откуда знал? Бежать? Да у нас тут раненых и лежачих сколько! Мы тупо всех не вытащим. И всё же, нужно было думать и принимать решение. Не факт, что они пробьются сюда. Но если пробьются…

Голоса за стеной стихли на мгновение, потом кто‑то что‑то пробурчал, и стук в кладку прекратился.

– В общем, – прошептал я, повернувшись к Тарасову. – Завтра начнётся проверка подвалов. Там, – я кивнул в сторону стены. – Сказали, что придёт офицер, который будет принимать помещения. Они делают склады.

– Так, они выискивают нас или… случайность?

– То, что они здесь, думаю, случайность, – продолжил шёпотом. – Они берут помещения под свои нужды, и… параллельно ищут таких, как мы.

Тарасов стиснул рукоять пистолета.

– Нужно уходить, – процедил он. – Немедленно.

– Куда? – я искренне удивился. – Наверху немцы. Двор простреливается. Единственный ход – тот, через который мы вошли, и тот может быть уже под наблюдением.

– Значит, согласуем план отхода, – сказал Тарасов. Тон был командирский, ровный: этот человек и в яме оставался старшим для своих, и я это уважал. – Собери своих. И моего санинструктора позови.

За стеной снова ударили – глухо, тяжело. С осыпи посыпалась труха, и все на секунду замерли, вслушиваясь. Но немцы работали лениво, вперемешку с руганью и смехом: их собственный грохот кирки да звон кирпича глушили любой наш шорох. Пока глушили. Я мотнул головой – работаем дальше.

Я повернулся к своим бойцам. Зыков сидел у стены, положив маузер на колени, и смотрел на меня с каким‑то вопросительным выражением. Сидоров и Архип сидели с ним рядом. Ждали, что я скажу.

– Зыков, – позвал я. – Подойди. И, Тарасов, давай отойдём в сторону, тут слишком много ушей.

Мы собрались в дальнем углу подвала, за перегородкой из досок, где Тарасов допрашивал меня. Керосиновая лампа бросала на нас дрожащий круг тусклого света. Сюда же подошёл молодой боец в замасленном ватнике – санитар Тарасова. Лицо у него было бледное от усталости, под глазами залегли мешки, а пальцы, которыми он перебирал содержимое санитарной сумки, дрожали.

– Итак, – начал Тарасов, когда все собрались. – Ситуация такая: немцы разбирают завал в соседнем помещении. Утром приедет интендант – принимать склад. Если они пробьются, нас найдут. Вопрос: куда и как уходить? Есть предложения?

– Верхний выход держат немцы, – я кивнул наверх. – Там, на площади, до сих пор валяются трупы, и наверняка стоит охранение. За тем завалом, – я кивнул в сторону стены, откуда доносился стук, – тоже немцы. Туда нам дороги нет.

– Значит, остаётся тот лаз, через который мы пришли, – подал голос Зыков. – Если немцы не выставили там пост.

– Если, – повторил я. – В том то и дело, что это слишком большое «если».

Блин, а ведь действительно, что нам делать? Куда дальше?

Зыков во время нашего с Тарасовым диалога постоянно переводил взгляд то на меня, то на него, но молчал. До поры до времени. Когда наступила пауза, он сказал то, о чём я и сам думал:

– Командир, – он обратился ко мне. – Я считаю, нужно уходить прямо сейчас. Уходят те, кто может уйти. А тех, кто слишком тяжело ранен и болен, придётся оставить. Они обуза, как бы грубо это ни звучало. Сейчас на счету каждая минута.

Тарасов скривился, но перебивать не стал.

Тишина, наступившая после сказанного, стала какой‑то давящей. Иначе я бы её не назвал, потому что я слышал, как скрипят зубы Тарасова, и заранее знал его реакцию.

– Оставить? – у него задёргалась верхняя губа. – Я не брошу своих! Никого! Мы либо уходим вместе, либо не уходим вообще!

– Тогда вы не уйдёте вообще, – отрезал Зыков. – Тарасов, ты сам видишь, что тут творится. У тебя половина людей не может стоять на ногах. Ты будешь тащить их на себе? И кто будет тащить тебя, когда ты свалишься? Командир, – он повернулся ко мне, – скажи ему. Ты же понимаешь. Или мы можем сделать иначе – уйти своей группой.

Я понимал. И Зыков это знал.

«Уйти своей группой». Четыре человека, машина сдохла, но налегке, коллектором, без чужих лежачих на руках – мы бы выскользнули за ночь. А я бы, глядишь, ещё и дотянул до своих порошков, пока лихорадка меня не доела: два дня, максимум три – вот и весь мой запас. Взвалить на себя ещё и роту Тарасова означало растянуть отход, замедлить всё, а значит – пустить в расход собственное окно. Собственную жизнь.

Взвесил. И понял, что не смогу. Уйти, оставив за спиной подвал с умирающими, которых ещё можно было вытащить, – это уже не про выживание. Это про то, кем я после этого стану.

– Так, давайте подумаем, – сказал я, видя, что вот‑вот, и Тарасов «перекипит». – Мы не можем тащить на себе всех. Но и бросать их тоже не будем. Предлагаю вытаскивать по очереди, согласно тяжести ранения. По‑другому никак.

Тарасов посмотрел на меня, потом на Зыкова.

– У меня есть предложение, – я загнул первый палец. – Сначала уходят ходячие. Те, кто может передвигаться сам или с поддержкой. Они идут первыми, проверяют путь, обеспечивают прикрытие. Вторыми – раненые, которых могут нести двое. На импровизированных носилках, на плащ‑палатках, на руках… да как угодно! Третьими – неподвижные. Их выносим только при наличии свободных носилок. И четвёртое… – я сделал паузу. – Тех, кого перенести нечем, оставляем. Тут, – Тарасов оскалился. – Выбора другого нет и не будет. Оставим с добровольцами, с теми, кто сам не захочет их бросить. Дадим им оружие, гранаты. Увы и ах, другого выбора у нас нет.