Из‑за пазухи выбрался Мурзик – всю дорогу он таскался со мной тёплым комком. Кот потоптался, обнюхал чужой погреб, ткнулся лбом мне в подбородок и свернулся у бока. Хоть одна живая душа ничего от меня не требовала и не задавала вопросов.

Тишина в погребе стала почти осязаемой. Только изредка доносились приглушённые голоса снаружи – Зыков с Фролом обсуждали оборону, Петька перешёптывался с Чуком, кто куда пойдёт в дозор.

Я закрыл глаза, чувствуя, как жар понемногу отпускает, уступая место тяжёлой, вязкой усталости.

«Всего пару часов, – повторял я про себя, проваливаясь в полудрёму. – Потом снова в строй…»

Утро следующего дня выдалось просто адски тяжёлым. Ночью меня, как выяснилось позже, перетащили из погреба в избу – сам я этого даже не помнил. Фролов аспирин, которым Даша отпаивала меня полночи, вроде и сбил жар, но тело всё равно ломило так, будто по нему проехали телегой. Плюс ко всему в ушах был то ли звон, то ли гул… я не мог понять.

Самым хреновым было осознание, что это уже не просто простуда, а нечто серьёзное. И это нечто надо было как‑то лечить. Вот только кто мне поставит диагноз? Я сам?

Я лежал на топчане у стены, укрывшись дырявой лошадиной попоной.

«Соберись, Сеня…»

Повернул голову к доскам, которыми были забиты окна, и тут я почуял запах. Что‑то горьковатое… принюхался. Дым.

Внутри всё оборвалось. Первая мысль – горим. Вторая – хуже: нашли. Я аж вскочил, не веря носу, и секунду стоял, вслушиваясь в лагерь. Тихо. Ни криков, ни выстрелов.

– Надеюсь… – только было проговорил я, и замолк.

«Парни ведь не дураки, знают про скрытый костёр. Научены. Я ведь прав⁈»

Шатаясь, направился к выходу, толкнул дверь и вышел на крыльцо.

В стороне от дома, в сырой низине, тлел скрытый очаг: огонь присыпан мхом, обложен ветками, и дым стелился по земле, растворяясь в осоке. Над «костром» висел закопчённый котелок, из которого едва тянуло паром.

У огня сидели Янка и Петька. Петька подкладывал деревяшки, а Янка помешивал что‑то в котелке. Пленные немцы сидели чуть в стороне под присмотром Сидорова. Шрайбер, очкарик, уставился на меня, а рыжий связист даже голову не поднял, тупо смотрел в землю перед собой. Раненый парнишка лежал на мху и тихо постанывал.

«Рабочая сила – это, конечно, хорошо. Но кормить‑то их надо. И решать, что с ними делать. Да поскорее бы».

Я спустился с крыльца, подошёл ближе и присел на корточки у очага.

– Молодцы, – прохрипел я, и тут же откашлялся. – Только сырые ветки не кладите, а то дыма будет ещё больше. И следите за ветром: потянет в сторону сухих выходов – сразу гасите.

Парни переглянулись и дружно кивнули. В этот же момент ко мне подошёл Гена Сидоров:

– Всё под контролем, командир, – спокойно сказал он. – Я с самого рассвета тут. Парни знают, что делать… иди, отдохни. Ты весь бледный.

Я разогнулся, посмотрел в глаза ефрейтору и покачал головой. Мол, никуда я не собираюсь, ни отдыхать, ничего.

– А где Зыков?

– Дежурит, – немного недовольно ответил Гена.

Но я его уже не слышал. Осознание того, что мы вроде и в безопасности, но в недостаточной, заставило соображать, что и как нужно сделать. Допустим, техника по болоту не пройдёт, точнее не допустим, а реально не пройдёт. Но ведь ещё остаётся воздух. Если над нами пролетит фашист… то… в общем, мы как на ладони! И с этим тоже нужно что‑то делать.

– Берёшь всех свободных, – начал я, обращаясь к Гене. – Нужно натянуть масксети между деревьями, чтобы с воздуха не просвечивало.

– У нас нет масксетей, командир, – тихо сказал Сидоров.

– Сделайте из тряпок, из плащ‑палаток, из веток! Хоть из портянок сплетите! – громко сказал я и тут же закашлялся, сгибаясь пополам.

В этот момент появился Зыков. И пока я, сгорбившись, кашлял, он приблизился и придержал меня за плечо. Гена передал ему то, что я просил. Когда я разогнулся, старшина заявил:

– Ладно, командир. Сделаем. Иди ляг. На тебе лица нет.

– Ещё не хватало. – Я выпрямился, сдержав стон. – Пока не увижу, что всё сделано, – никуда не лягу. Я лучше сдохну на ногах, чем нас во сне перережут.

– Во сне?

– Маскировочные сети нужны от авиации, – прошептал я. – Если над нами пролетят эти сволочи – заметят. Может, бомбу скинут, а может, дадут координаты. И тогда сам понимаешь…

Зыков понимал. Я уселся прямо на землю и начал смотреть, как люди, кряхтя и ругаясь сквозь зубы, принялись за дело. Петька и Янка потушили очаг и поплелись за Зыковым. Сидоров, прихватив Чука, начал собирать листву, ветки и мох. Архип, вернувшийся, видимо, с охоты, молча ушёл в избу, вернулся с Фролом и куском брезента, который после начали резать на лоскуты для импровизированной масксети.

Я смотрел на всё это и понимал: отряд устал. Я видел это по их ленивым движениям, по опущенным плечам… думаю, они ненавидели меня в эту минуту. Ненавидели за то, что я заставляю их работать, когда они хотят спать, отдыхать… за то, что отбираю у них последний комфорт. Но я не мог позволить себе быть для них хорошим. Добрый командир – это мёртвый командир. Вместе со своей мёртвой группой.

Через два часа лагерь стал неузнаваем. Над входом в избу и погреб нависла кривая, но плотная сеть из брезента и веток, делавшая его практически невидимым с воздуха. Огонь пришлось развести ещё дальше, под деревьями. И в целом это меня устраивало. Если бы только у нас были ресурсы современного, моего мира… было бы в разы проще.

Довольный сделанным, я поплёлся к погребу. И в этот момент оттуда вышла Даша, вытирая руки тряпкой. Лицо у неё было очень грустным. Уставшим.

– Стас, – сказала она, подходя ко мне. – У Веры поднялась температура, я думаю, начинается воспаление. Без лекарств я её просто не вытяну. Нам нужно в деревню, отправь кого‑нибудь. Пожалуйста!

– Даша, – я посмотрел на неё, чувствуя, как саднит в горле. – В какую деревню? Мы тут ни одной не разведали. Кто там сидит – не знаем. Немцы после нашего «привета» наверняка перекрыли дороги, а может, уже и по дворам ходят. Любой, кого я пошлю, может привести за собой хвост. Прямо сюда. К Вере и к ребёнку. Одной такой вылазкой мы угробим всех.

– И что? Сидеть и смотреть?

– Нет. Архип с Фролом здешние места знают. Сегодня же отправлю обоих по сухим гривам – кора ивы, малина, всё, что от жара найдут. Разведаем подходы – тогда и про деревню поговорим. Но не раньше.

– Молчи! – она вдруг сорвалась. – Просто помолчи! Травки он мне предлагает! Ты тут играешь в великого полководца, а там ребёнок! Там Вера умирает! С этим нужно что‑то делать!

– Я не играю, – отрезал я. – А пытаюсь сделать так, чтобы у них был шанс. Устраивает тебя это или нет, но пока мы здесь – мои правила.

Даша отвернулась, чтобы я не видел её лица.

– Сволочь ты, Стас, – сказала она тихо. – Бессердечная сволочь.

Может, она и была права. Но безопасность всех, кто находился здесь, была важнее. Я дождался, пока она уйдёт в погреб, нашёл глазами Архипа и Фрола и, не откладывая, поставил задачу: с этого часа собираем травы. Всё, что знают от жара и воспаления. Старики выслушали молча. Архип только кивнул:

– Поищем, командир.

Потом я позволил себе сесть и закрыть глаза. Голова раскалывалась, в глазах стояли красные круги.

* * *

Тем же утром лейтенант Юргенс стоял на крыльце дома старосты в деревне Кукуевка и смотрел на улицу. Солнце слепило, но всё равно здесь было холодно и грязно.

– Господин лейтенант, – послышался голос из‑за спины. – Привёл старосту!

Юргенс обернулся на голос и увидел маленького, сухонького мужичка в непонятном кафтане и с шапкой на голове. За мужиком стоял рядовой, который держал старосту на мушке. А того… как же его трясло.

– Господин лейтенант! – залепетал он. – Народ собран, как велели! Все тут! Никого не прячем!