Я дочитал ориентировку и принялся расстёгивать пуговицы офицерского кителя. Форма Юргенса сдохла – вместе со всем нашим планом. Любой патруль теперь пристрелит меня раньше, чем я успею открыть рот.

– Твою мать, – прохрипел я, стягивая китель.

Нательную рубаху оставил. Хватит с меня и той дряни, что уже сидела в лёгких. Даже так меня тут же пробил озноб.

– Ты что творишь? – Тарасов шагнул ко мне. – Совсем голова поехала?

– Ориентировка уже у постов. Настоящего Юргенса нашли и доставили сюда. Предъявлю его бумаги – меня задержат или пристрелят. И вас заодно.

– Значит, по жетону подняли, – понял Сидоров. – Стас, тебя прям всего знобит!

Я кивнул. Видимо, металлическую половинку на шее Юргенса тогда не заметили. Документы и форму забрали, а жетон остался при теле – по номеру немцы и установили, кого им привезли.

Тарасов выругался сквозь зубы. Зыков, стоявший у двери, только хмыкнул: обсуждать уже было нечего.

– Переодеваемся, – скомандовал я, потянувшись к старому шкафу у стены, где Стефан брал халаты. – Все. Ищем любую гражданскую одежду. Пальто, ватники, больничную робу. Кто в немецком – снимает немедленно.

Началась возня. Мои парни стали стаскивать немецкую форму. Я нашёл в шкафу старую рваную телогрейку, пахнущую нафталином и мышами, натянул её поверх нательной рубахи и выругался.

Ткань кололась, но была сухой, а это важнее. Зыкову достался засаленный ватник, Сидоров натянул больничный халат, а сверху накинул чей‑то длинный мятый плащ. Архип, как всегда, остался при своём: стащил немецкую куртку и достал из вещмешка какой‑то кафтан.

Я вернулся к форме лейтенанта, ножом срезал плечевые доски и вывернул внутренний карман. На подкладке обнаружилась портновская бирка с фамилией Юргенса – её тоже спорол. Документы держать при себе было нельзя. Я запомнил номер части и печать комендатуры, разорвал бумаги на мелкие клочки, размочил их в тазу с грязной водой и затолкал под окровавленные тряпки. Только после этого убрал нож.

Стефан, поляк‑фельдшер, уже поднимал свою дочь с кушетки. Девочка тихо стонала, прижимаясь к его плечу. Стефан смотрел на меня отчаянными, умоляющими глазами.

– Клянётесь, панове, что выведете? – шептал он. – Клянётесь Богом?

– Выведем, – бросил я, хотя сам не верил своим словам на сто процентов. Но так надо было сказать.

Я обернулся к старшине.

– Зыков, – я кивнул на Костю, санитара Тарасова, который суетливо укладывал бинты в свою сумку. – Костя идёт с тобой. Выводим санитара любой ценой. Он нам нужен для раненых.

Зыков мазнул взглядом по Костику, потом по мне.

– Сделаем, – коротко ответил он.

– Стефан, – я повернулся к поляку. – Веди. Чёрный ход. Куда скажешь, туда и идём. Но учти, если заведёшь в засаду, Архип свернёт тебе шею прежде, чем ты успеешь пискнуть.

Санитар судорожно закивал, прижал дочь крепче и метнулся к двери.

Перед выходом я разделил людей на три эшелона. В разведку шли Стефан, Архип, я и Зыков – проверить чёрный ход и тихо снять то, что встретится по дороге. Один лестничный пролёт за нами держалась ближняя группа: Тарасов, Сидоров, Прохор, Костя, Воронов и четверо ходячих. Основная колонна – остальные раненые, носилки и тележка – ждала в прачечной. Если выход окажется чистым, Тарасов должен был отправить Прохора назад и привести их. Иначе длинная колонна забила бы лестницу, и одного немца хватило бы, чтобы запереть нас всех.

Мы выбрались из палаты в коридор. Стефан нёс дочь и вёл передовую группу узкими тёмными лестницами. Стены здесь были облицованы облезшим кафелем, местами осыпавшимся до кирпича. Тарасов выдерживал между группами один пролёт. За ним Сидоров и Прохор волокли носилки с Вороновым, Костя придерживал борта. Основная колонна осталась ждать в прачечной.

Мы спустились на первый этаж, в служебную пристройку. Стефан остановился у обитой железом двери. За ней должен был быть чёрный ход, ведущий во двор, а оттуда в переулок.

– Тихо тут, – шепнул Стефан, дрожащими руками вставляя ключ в скважину. – Караул у главного, тут не ходят…

Замок щёлкнул. Стефан потянул дверь на себя и в эту же секунду я услышал голоса. Немецкая речь. Я рванул Стефана за ворот назад, втягивая его в темноту коридора, и прижал палец к губам. Сам выглянул в щель.

Двор оказался тесным и глухим. Прямо – высокий забор, справа – узкая калитка в проулок. На калитке висел здоровенный амбарный замок, продетый через ржавую скобу. А на крыльце, в двух метрах от двери, стояли двое в серо‑зелёной форме. На груди у обоих висели металлические горжеты с орлом – полевые жандармы. Поста здесь, похоже, действительно не было: один только что бросил окурок, второй поглядывал в переулок, будто ждал отставшего товарища. Не караул. Патруль, остановившийся у самого нашего выхода в самое неподходящее время.

Жандармы. Это было хуже некуда. Если бы мы вышли, никто из них не стал бы задавать вопросы. Сразу бы открыли огонь. А если мы начали бы стрелять в ответ… ну, и так всё понятно.

Я обернулся, жестами показывая Зыкову и Архипу: двое, на крыльце, тихо. Зыков мгновенно улыбнулся. Архип сделал то же самое, выхватил нож, перехватив лезвие обратным хватом.

– Стефан, – прошипел я ему прямо в ухо. – Тебе нужно выйти, как местному работнику. Мол, мусор выносишь. Понял?

– Но… но…

– Иначе никак. Тебе нужно их отвлечь, ибо если ты этого не сделаешь, нам не выйти! А стрелять нельзя!

Поляк задрожал так, что у него застучали зубы. Он посмотрел на дочь, которая висела на нём, потом на меня. В его лице было что‑то похожее на ужас, но он понимал: по‑другому никак.

Стефан положил дочь на пол, прислонив к стене. Взял пустое ведро, стоявшее в углу, и, сгорбившись, вышел за дверь.

– Halt! – рявкнул один из жандармов, едва Стефан появился на крыльце. – Wer ist da?

Стефан начал быстро, торопливо лопотать что‑то на смеси польского и ломаного немецкого. Жандармы засмеялись. Один ткнул хлыстом в ведро, другой полез в карман за сигаретой. Они расслабились. Это были последние секунды их жизни.

В тот момент, когда один из жандармов отвернулся, чтобы прикурить, Архип и Зыков выскользнули из темноты.

Архип был, как всегда, быстрым и резким. Он обхватил ближнего немца за голову, дёрнул назад и вогнал нож под челюсть. Звука не было, только сдавленный хрип и бульканье. Второй жандарм обернулся, открывая рот для крика, но Зыков уже навалился сзади. Одной ладонью запечатал рот, другой дважды коротко ударил ножом под левую лопатку. Немец ещё несколько секунд бил каблуками по камню, прежде чем обмяк.

Зыков и Архип подхватили тела и втащили их в коридор. Я махнул Тарасову: ближнюю группу можно подтягивать. Сидоров и Прохор уже понесли Воронова к выходу.

– Тащи за дверь, быстро! – скомандовал я, но в этот момент из переулка, ведущего к больничному двору, вылетел мотоцикл. Не «Цундапп», а тяжёлый БМВ с коляской. В коляске сидел третий жандарм с автоматом на изготовке. Он, видимо, отстал от напарников и теперь спешил к ним.

Мотоцикл был в тридцати метрах от крыльца. Водитель увидел открытую дверь, темноту, и на секунду включил фару. Луч света прошил двор и ударил прямо в дверной проём, высветив тела жандармов на полу и Зыкова, который ещё не успел оттащить их вглубь.

– Russen! – заорал жандарм в коляске, вскидывая автомат.

– Гена! – рявкнул я.

Сидоров, стоявший за моей спиной, не стал ждать повторного приказа. Он вскинул МР‑40 и дал короткую очередь. Выстрелы резко ударили по двору, перекрыли треск мотора и заметались эхом между стенами. Пули прошили коляску и грудь немца. Водитель дёрнулся, мотоцикл вильнул, врезался в каменный столбик забора и завалился на бок. Двигатель захлебнулся и смолк.

Первая же очередь похоронила тихий выход.

– Уходим! – заорал Тарасов. – Все во двор!

Мы вывалились на крыльцо. Стефан схватил дочь, Прохор и Сидоров вынесли носилки с Вороновым, Костя проскочил следом. Тарасов уже развернул Прохора назад, чтобы тот привёл основную колонну, но со стороны главного коридора раздались свистки и топот сапог. В проходе мелькнули серые мундиры. Немцы услышали очередь и вклинились между нами и прачечной.