Мне снился интернат. С выцветшими обоями на третьем этаже и запахом варёной капусты, который я ненавидел до тошноты. Узкий коридор, тусклая лампочка без абажура, под ногами скрипучий паркет. И…

Это тот самый интернат, где жил я, а затем, где я воспитывал своих пацанов.

Картинка воспоминания была интересной, мне… примерно десять лет, и я бежал по этому коридору, потому что за спиной кто‑то кричал.

Костя. Олейник Константин из четвёртой комнаты, с отмороженными ушами и вечно текущим носом. Он кричал, потому что драка на лестнице зашла далеко: кто‑то из старших откопал патроны времен великой отечественной. Я помню, как эти самые патроны Вася Березов, кинул в костёр. Помню, как я толкнул Костика в спину изо всех сил, когда патрон… пальнул. Помню, эту острую боль в ноге от выстрела, и шрам, который остался со мной на всю жизнь.

А потом новый крик, но уже не мой, а Костин. Я придавил его, сильно придавил, и в падении, Костя, ударился затылком.

– Сень, Сень, отпусти пожалуйста, – пищал Костик. – Мне больно!

А потом картина в голове сменилась. Всё тот же интернат, но другое время. Первый год моей работы, после года реабилитации в областной больнице. И… тут тоже был Костя. Правда, другой.

Мальчишка, тринадцати лет. Упал с дерева на забор, пробил себе селезёнку. Я помнил, как бережно и аккуратно снимал его. Помню, как он плакал. Помню слова Григорьевича, моего дяди, который и взял меня сюда на работу:

– Ох, Семён, надеюсь, ты не боишься крови? Мальчишки у нас… все поголовно, проблемные. То залезут, то не залезут…

Я помнил виноватые глаза дяди. Помнил, что я думал тогда:

«Я? Крови? Григорьевич, ну ты что, серьёзно?»

И вот тут случилось непонятное. Костя, которого я снял и положил на землю, вдруг, начал растворятся прямо на моих глазах, да и дядя рядом, тоже. Картинка, правда, не поменялась. Всё тот же интернат за спиной.

– Что происходит? – пробурчал себе под нос. – Что это? Глюки?

Я начал мотать головой в разные стороны, трижды ущипнул себя, но, казалось, всё вокруг настоящее. Пока…

Не появились они. Люди. Люди из того времени, где я уснул. А уснул ли?

Шесть человек, лица которых я не знал, но видел. Возможно, где‑то на хуторах, а может, и из других «событий». Они шли друг за другом, словно тянулись по верёвке. И среди них была Зоська Ковальчик. Сестра Стаса. Того самого Стаса, то есть – меня.

Увидев меня, она искренне обрадовалась, вышла из линии людей и, держа Мурзика на руках, побежала ко мне.

«Что такое? – я вообще ничего не понимал. – Как это… я что, всё, умер?»

– Стасик! – щебетала сестра. – А как люди в Новиках? Ты всех спас?

– Чего…

Ничего нахер не понимая, я попытался взять девочку за плечо, но она растворилась прямо в моих пальцах. Я ухватился за другого человека, и… ровным счётом, всё было точно так же!

После, пришёл голос. Знакомый, опять же. Голос санитара, Кости. Опять… Костя…

– Лежи, командир, лежи, не дёргайся, – меня придержал кто‑то за плечи. – Всё? Проглотил? Я тебе ещё морфия дал… ты уж прости, из твоих запасов.

– Хе… – прохрипел я, пробуждаясь.**

– О, говорить уже можешь!

Я открыл глаза. Всё вокруг плыло, я не понимал, где нахожусь, что вокруг происходит. Была только боль в голове, жар… и непонятное состояние, словно я был вообще в каком‑то астрале. Но… ощущения были более реалистичными, чем те, которые я видел. Значит я ещё жив.

– Морфия полкубика вколол, когда тебя от боли скрутило, – прошептал Костя. – Больше не дам. Дыхание и без того слабое.

Он смочил мне губы, потом дал ложку воды. Я проглотил.

– Хорошо. Теперь порошок. Последний из тех пакетиков, что ты принёс. Больше у нас ничего не осталось. Но один из твоих парней пошёл обратно в аптеку. Сказал, что знает дорогу…

Кто? Зыков? Сидоров? Архип? Куда – туда?..

Чёрт возьми, мне и думать было трудно, что уж говорить про осознание последствий.

Я разлепил губы. Порошок горчил, царапал нёбо. Запил водой, делая всё машинально. Желудок принял лекарство неохотно, попытался вытолкнуть обратно. Я сомкнул зубы и прохрипел:

«Нет, не сейчас».

Лекарство принято. Облегчения – никакого. Жар по‑прежнему гудел в голове, как печка, грудь ныла, каждый вдох давался с трудом. Руки и ноги были тяжёлыми, чужими, будто набитыми мокрым песком. Голова понемногу начинала работать. Тело – нет. Я мог слушать и говорить, но даже сесть без чужой помощи не получалось. Лежал на утрамбованной земле погреба и смотрел в потолок, который уже мог различить.

Тарасов сидел рядом, прислонившись спиной к бревенчатой стене. Палец его лежал на спусковом крючке ТТ, глаза открыты. Он смотрел куда‑то перед собой. Костя ушёл возиться к носилкам с Вороновым, сразу, как закончил со мной.

«Повязки менять будет, – пронеслось в голове. – О… я уже думать начал…»

Прохор дремал, привалившись к мешкам с картошкой, но даже во сне не выпускал винтовку. Зыков и Архип расположились у основания земляной лестницы, ведущей наверх, в дом.

«Костя сказал, что кто‑то из моих ушёл за лекарствами. Похоже, Гена… Боже, пускай он вернётся живым…»

Стефанову дочку Ядвига спустила к нам ещё до того, как в дверь постучали немцы. Девочка спала на охапке сена, укрывшись старым тулупом. Нога была перевязана заново – Костя наложил чистую повязку с остатками мази.

И вот в этом тумане, в этом плавающем мире, где потолок то приближался, то отдалялся, я услышал другое. Не крик, не шаги, не выстрелы. Голоса. Немецкие голоса. Прямо над головой.

Я перестал дышать, вслушиваясь.

Над потолком, то есть над досками пола дома, скрипели сапоги. Двое, может, трое. Я слышал голоса, спокойные, без криков. Один голос – низкий, басистый – что‑то втолковывал второму, повыше и тоньше. Второй периодически отвечал короткими фразами.

Архип, сидевший у лестницы, повернул голову. Зыков, лежавший рядом, уже напрягся, а Тарасов, услышав шорох наверху, потянулся к пистолету.

– Не стрелять, – прохрипел я. – Стволы вниз. К лестнице без команды не лезть.

Зыков недовольно скривился, но послушался. Тарасов замер с пистолетом в руке, не опуская и не поднимая.

– Они над нами? – шёпотом спросил он.

– В доме. Двое… может, трое.

Архип поднялся на пару ступеней и приложил ухо к тёмной щели у самого пола.

– Трое, – едва слышно сказал он.

Я закрыл глаза и вслушался. Немецкий был разговорный, солдатский. Через доски долетали не фразы – обрывки. «Шесть часов». «Госпиталь». «Беглецы». Потом – «костёл» и «нижний город».

Полного приказа я не слышал, но порядок угадывался. К шести они должны были закончить с линией. После этого начиналось прочёсывание: сначала больничный квартал, потом, похоже, район костёла. То есть здесь. А уже дальше – нижний город у реки.

Ага… Значит, нас всё‑таки искали.

Наверху заскрипела катушка, кабель протащили по полу. Связистов действительно было трое. Один вскоре вышел из дома и потянул линию дальше по улице. Двое остальных внесли аппарат и остались наверху.

– Ну? – нетерпеливо шепнул Тарасов.

– Связисты. Трое протянули линию, один ушёл дальше. Двое остались с аппаратом. К шести готовят прочёсывание. Сначала больничный квартал, потом район костёла. Ищут беглецов из госпиталя. Нас.

Я перевёл дыхание. В груди что‑то влажно хрипнуло.

– После больницы они пойдут сюда. Значит, к шести утра нас в этом доме быть не должно. И чёрт знает, где сейчас Гена.

– Так их осталось двое? – Тарасов посмотрел на Архипа, тот кивнул. – Может, снимем, пока можно?

– Нет, – сказал я твёрдо. – Нельзя!

Тарасов скривился, а Зыков, наоборот, повернул голову:

– Объясни, – коротко бросил старшина.

– Пропадут связисты или замолчит линия – сюда пришлют проверку. Не найдут людей – поднимут тревогу и перетрясут дом. А пока здесь их телефонный пост, обычный патруль внутрь не полезет: место уже занято своими. Но это не безопасность. Смена, посыльный или офицер могут явиться в любую минуту. Связисты покупают нам несколько часов. Живые – прикрывают, мёртвые – навлекают.