И, опять же, я почти ничего не слышал. Как будто весь мир сделался ватным.

Он распадался на рваные контрасты: вспышки выстрелов, темнота между ними и это глухое безмолвие. Любое движение казалось замедленной съёмкой. Запахи ещё оставались – но забитый пылью нос различал только гарь да что‑то металлическое.

Третий немец, тот самый, что отходил поднимать тревогу, прибавил шагу. Его спина мелькнула в проломе и исчезла где‑то у соседнего двора.

«Этого урода надо догнать…»

Солдат за кладкой торопливо передёргивал затвор. Он стрелял беспорядочно, панически и из‑за этого не мог попасть. Скорее всего, его тоже контузило, после всех этих взрывов, и он просто не мог собраться.

Архип лежал за выступом уцелевшей печи. Я не видел, когда он успел изготовиться к бою. Старик медленно поднял трофейную винтовку, упёр приклад в плечо и закрыл один глаз. Он не торопился, выжидал, когда немец высунется из‑за кладки для очередного выстрела.

И тут враг высунулся. Я видел этот выстрел… ну, блин, реально, в каком‑то замедленном режиме. Сначала была вспышка, затем, отдача, а после немец за кладкой помер. Его винтовка взметнулась вверх, он сделал непонятный шаг в сторону, и плашмя, рухнул на битый кирпич. Он ещё пару секунд дёргался, а затем замер.

В этот момент со стороны больницы докатился новый раскат взрывов. Земля подо мной заходила ходуном. Детонация боеприпасов на складе продолжалась. И на наше счастье, этот грохот маскировал нашу короткую стычку. Никто из соседних нарядов не мог расслышать выстрелы на фоне такого грохота.

Тарасов вскочил на ноги. Рот его открывался, он что‑то кричал, но до меня долетали лишь обрывки звуков, словно сквозь толстое стекло. По его жестам я понял всё: нужно было уходить. Третий немец уже бежал за подмогой, и счёт мог идти на секунды.

Архип подскочил ко мне. Он убрал винтовку за спину, подхватил меня под мышки, и, рывком, поставил на ноги. Картинка перед глазами качнулась, в затылке что‑то стрельнуло больно… да так, что глаза опять пошли по одному месту, но, благодаря Архипу, я устоял на ногах. Вследствие контузии он буквально потащил меня к выходу из двора, в пролом разрушенной стены. Мои ноги волочились по щебню, ботинки скребли по камню. Я был обузой, мёртвым грузом, но Архип не бросал.

Тарасов жестами раздавал команды. Кому? Зачем? Почему? Ответа у меня не было. Оборачиваясь, я увидел, как Рыжий мастерил растяжку. Одноглазый отвинтил колпачок на конце рукояти «колотушки», вытряхнул наружу фарфоровый шарик вытяжного шнура и привязал к нему тонкую жилу. Саму гранату приткнул за выступающий прут арматуры у самого прохода, а жилу протянул поперёк – низко, у земли. Кто первым сунется следом, тот и выдернет шнур – и через четыре секунды получит своё.

«Умно, – только и мог подумать я.»

В общем, мы двинулись через пролом в разрушенный дом. Носилки с тяжелораненым тащили Тарасов и Рыжий – одноглазый сам едва держался на ногах, но руки у него были целы. Молодой санитар нёс на спине второго тяжёлого, примотанного простынёй. Двое ходячих ковыляли сами, держась друг за друга и за стены. Меня же волок Архип – только меня, больше на него ничего не вешали. В какой‑то момент ноги немного пришли в себя, а звуки стали чуть чётче и громче – отчего голова заболела ещё сильнее.

Внутри разрушенного здания было темно и сыро. С потолка, сквозь дыры в провалившейся крыше, натекала вода, образуя на полу лужи. Мы пробирались сквозь каменные обломки, торчащие балки и кучи мусора. Под ногами хрустели черепки битой посуды, какие‑то обгоревшие деревяшки и штукатурка. В одном из углов валялся раздавленный детский ботинок, покрытый серой пылью. Я старался не смотреть по сторонам.

Архип тащил меня вперёд, не обращая внимания на стенки. Мой бок ударился о выступ кладки, в глазах потемнело от боли, но я, напрягшись, переступал ногами, превозмогая дурноту. Останавливаться было нельзя. Нельзя было даже замедлять шаг.

И тут носилки зацепились за торчащий из стены кусок арматуры. Санитар дёрнул их в сторону, пытаясь освободить. Раздался сухой треск. Одна из несущих жердей лопнула пополам, носилки накренились, и тяжелораненый с глухим стоном сполз на край. Если бы не Тарасов, державшийся за передние ручки, он бы рухнул на пол.

Вся группа тут же остановилась.

Тарасов махнул рукой и до меня, наконец, донеслась членораздельная речь:

– Бросай носилки! Мы так застрянем!

Только вот раненого надо было как‑то нести. Первым отреагировал Рыжий. Одноглазый пошарил взглядом по углам и приметил под слоем мусора и обвалившейся штукатурки старое, покрытое пятнами покрывало. Рванул его на себя, отряхнул от крупного сора и расстелил на полу.

«Плохая ткань, – я как привороженный смотрел на всё это. – Порванная, не поможет.»

Но Рыжий нашёл решение. Недолго думая, сложил покрывало вдвое, чтобы хоть немного усилить прочность. Вдвоём с Тарасовым они переложили на него раненого, а потом, схватившись за скрученные углы, натянули ткань. Получились, так сказать, импровизированные носилки‑гамак.

Подняли, проверили – держалось как надо, и мы двинулись дальше. Я видел, как тяжело им обоим от такой ноши.

Через некоторое время мы выбрались во двор. Здесь было немного светлее. Небо над городом подсвечивалось заревом догорающих пожарищ, отбрасывая на разрушенные стены неровные тени. Мы двинулись цепочкой через разрушенные дворы, и эта дорога была крайне тяжелой для всех нас.

Нам приходилось перелезать через кирпичные заборы, спасибо, что они были низкими и разрушенными. Приходилось протискиваться через щели, между обрушенными стенами… а иногда, переступать через трупы. То ли местных, то ли врагов… в пыли, в грязи, в этих вспышках, которые не прекращались, все это разглядеть было просто невозможно.

«Свозили‑то не первый день – вот и рвётся долго», – подумал я, вслушиваясь в нескончаемую канонаду за спиной.

Постепенно мой слух начал возвращаться. Он и до этого так сказать, был, я уже слышал звуки, голоса, но это доносилось до меня так, словно я был под водой. Плюс ко всему, был гул, который всё это смешивал в неразличимую херню. Потом гул начал распадаться на отдельные звуки. Я услышал дыхание Архипа рядом с собой, скрип ботинок по гравию, стоны раненых.

А вместе со звуком вернулась и боль в голове. Я снова стал частью происходящего – и это было хуже глухоты.

Внезапно один из раненых, которого вели под руки, начал задыхаться. Он закашлялся – громко, захлёбывающее, как это делал я. Только хуже и громче. Мы тормознулись, я обернулся и увидел своё будущее.

Из уголка его рта потекла густая, тёмная кровь. Он хватал ртом воздух, но не мог вдохнуть, задыхался от собственной крови, скопившейся в дыхательных путях. Глаза его вылезли из орбит, наливаясь краснотой, лицо посинело от нехватки кислорода. Кровь пузырилась на губах, стекая на воротник шинели.

Полноценная остановка была невозможна. Если мы остановились хотя бы на минуту, преследователи настигнут нас. Это могло нас погубить.

Я оттолкнулся от Архипа, заставив себя устоять на ногах. Тело ещё висело мешком, но голова вдруг включилась – впервые с той секунды, как рвануло. Не паника, а холодный счёт: кровь в дыхательных путях, захлёбывается, перевернуть, очистить. Мой рефлекс, вбитый годами, не чужой.

– На бок его, живо! – просипел я и сам, вместе с санитаром, рванул бойца, перевалив почти на живот. – Пальцы в рот, чисти!

Санитар выгреб ему из глотки сгустки крови и слизи. Раненый дёрнулся, выгнулся дугой, и его вырвало тёмной массой прямо на битую щебёнку. Воздух с хрипом ворвался в лёгкие. Боец жадно глотал его, кашляя и сплёвывая остатки крови.

– Тащи его, – уже твёрже сказал я санитару, вытирая окровавленную ладонь о штаны. – Не бросай.

Санитар перекинул руку бойца через своё плечо и потащил его дальше. Я споткнулся, Архип снова подхватил меня за ворот телогрейки.

Мы пробрались через хозяйственные проходы между стенами, и вышли к улице. Я приказал Архипу придержать группу у угла последнего дома. Сам, окончательно придя в себя, и не реагируя никак на ломоту, выглянул из‑за покрытого копотью кирпича.