Я не ответил, потому что в этот момент с соседней улицы докатилась новая волна команд. Кто‑то очень громко закричал, затем послышался хлопок, как будто кто‑то так хренакнул дверью, что та должна была слететь вместе с дверным проёмом. А после, послышались шаги… очень много шагов.

Группа замерла, и я замер вместе с ней. Люди вжались в кирпич, даже раненые, те, что лежали, старались не стонать. Один из ходячих бойцов закрыл глаза и стал что‑то шептать, то ли молитву, то ли просто слова, которые помогали ему не кричать.

А вот я продолжал смотреть, только, на сей раз, не на грузовики, а на то, что происходило на улице. Там, из больницы, шёл поток людей. Санитары в белых халатах, немецкие солдаты без кителей, видимо, их подняли по тревоге прямо из казармы, больничный персонал и подневольные местные тащили носилки, волокли тележки. Кто‑то тащил дверь, сорванную с петель, использовал её как щит или как платформу для перевозки. На углу стояла женщина в белом халате и кричала что‑то; голос срывался на хрип, слова уже не разбирались.

Мой взгляд зацепился за проход у больничных ворот. Там, где стоял пост, солдаты не останавливали тех, кто шёл с грузом. Пропускали – быстро, без обыска, лишь бы двигались. Они проверяли направление, но не лица. Они проверяли, чтобы никто не шёл в сторону от маршрута, но тем, кто двигался в общем потоке, не препятствовали. Немцы держали кольцо наружу – чтобы из города никто не ушёл. А внутри, к сборному пункту, своих же подневольных с грузом гоняли и не всматривались: кто по доброй воле полезет к трупам? Вот эту щель я и разглядел.

– Смотри, – позвал я Тарасова, указав на проход. – Посты! Они пропускают группы рабочих с грузом, если те идут по больничному маршруту и не пытаются бежать.

Тарасов прищурился. Его глаза двигались, он смотрел то на пост, то на поток, то на нас. Он обдумывал, что делать. Я видел это.

– Они не ждут от нас попытки сбежать или какой‑то маскировки, – быстро заговорил я. – Они ждут боя с нами. А если двигаться вместе с их же суматохой, можно пройти мимо них.

Тарасов повернулся ко мне, и на его лице было что‑то такое… непонятное, что я и не знал, о чём он думает. Впрочем, следующий вопрос был… глупым.

– Ты хочешь не прорываться, а раствориться?

– Да. – Я поморщился. – Так мы не будем выглядеть как беглецы. Мы будем частью этого хаоса.

Он молчал, и, наконец, начал соображать. Думал о моих словах, и прикидывал, какие могут быть последствия. Если нас раскроют, это будет конец для всех. Раненых расстреляют на месте, а тех, кто сможет идти, допросят и тоже расстреляют. Или повесят. Зависит от настроения комендатуры.

– Похоже на самоубийство, – наконец выдавил он. – Раскроют – положат прямо у тележки, вместе с ранеными.

– Прорыв с боем – точно самоубийство, – ответил я. – А так хоть один шанс, но на всех. Тут у нас один выход.

Архип, который до этого сидел молча, слушая, поднялся. Старик не вмешивался в спор, он ждал решения. Когда решение было принято, он просто указал рукой в сторону бокового прохода:

– Мы сможем там обойти и вернуться, втиснуться в эту колонну. Но по пути можем встретить врага.

– Веди, – приказал я.

Архип повёл группу через разрушенную мастерскую. Мы протиснулись внутрь сквозь узкую щель в кирпичной кладке, и я ободрал плечо. Внутри было темно, и только через провалившуюся крышу падал косой луч от далёкого зарева, выхватывая из мрака перевёрнутые верстаки, рассыпанные по полу инструменты.

Мы вышли во внутренний двор, и я наступил на что‑то мягкое. Опустив взгляд, увидел руку. Потом – тело. Один из жильцов лежал у стены, накрытый грязной тряпкой, которая сползла, обнажив мёртвое лицо. Рядом ещё один, ничем не прикрытый. Женщина, судя по платью. Она лежала на боку, подтянув колени к груди, и одна её рука была вытянута вперёд, будто она пыталась дотянуться до чего‑то. До чего… уже неважно…

Группа обходила их. Люди старались не смотреть, но каждый всё равно смотрел. Застывшие позы, обрывки одежды, сломанные вещи рядом – разбитая чашка, детский ботинок, рамка от фотографии без стекла. Детали вгрызались в память, и я знал, что они останутся там, но сейчас было не до них. Сейчас нужно было пройти.

В углу двора Архип остановился. Старик нагнулся, потянул за что‑то, и из кучи мусора выехала тележка. Ржавая, скрипучая, но крепкая. Деревянные борта её были покрыты тёмными пятнами, и мне не хотелось думать, от чего эти пятна.

– Тяжёлых на неё, – негромко сказал Архип. – А сверху… – он обвёл взглядом двор, и его взгляд остановился на телах. – Ну, ты понял.

Мы действовали быстро. Тарасов и санитар уложили в тележку несколько трупов – тех, что лежали во дворе. Между ними, в образовавшиеся пустоты, бережно, как могли, опустили раненых. Тех, кто не мог идти. Тяжёлых – двоих. Придавить тяжёлого мертвецами – почти прикончить его; того, что харкал кровью, я велел класть на бок и грудь не заваливать. Плохо. Но «плохо» было единственным вариантом против «насмерть». Рыжий помогал, держа борт одной рукой, а другой прижимая к голове сползающую повязку. Сверху всё накрыли грязными простынями, которые оборвали в разбитом доме. Ткань пахла сыростью и кровью, и этот запах был тошнотворно‑сладковатым, но он же придавал картине ту правдоподобность, которая была нам нужна. Никто не стал бы разглядывать содержимое тележки, которая выглядела и пахла так.

Оружие спрятали под телами и тряпьём. У Архипа, Тарасова и меня осталось по пистолету, которые мы припрятали под одеждой. Плюс ко всему, остались ножи, на тот случай, если придётся обороняться в тихую…

Тяжёлых приняла тележка – значит, Архипу больше не надо было тащить ещё и меня. Ноги пока держали, и на том спасибо. На переговоры сил хватит. На большее – вряд ли.

Когда подготовка к «поездке» была завершена, я раздал последние наставления:

– Тарасов, санитар и двое ходячих, вы носильщики. Идёте с одной скоростью, и если кто‑то вас окликнет, отвечайте коротко. Я в любом случае буду впереди, рядом, буду изображать контуженого из хозкоманды. Немного немецкого у меня есть – бросить пару слов посту, не больше. Так что… пройдём. Архип и Рыжий – вы вторая пара рабочих, идёте за нами, но с дистанцией между друг другом. Понятно?

Вскоре, мы выкатили тележку из двора. Рядом, тяжело дыша, прошли настоящие санитары, таща носилки. Двое мужчин, один постарше, с седой щетиной и красными глазами, другой молодой, почти мальчишка. Они несли раненого немца и что было немаловажным, даже не смотрели по сторонам, не оглядывались. Так что… нам не составило труда подстроиться под этот ритм.

Я шёл впереди, опустив голову, прижимая ладонь к виску. Изображал контуженого – это давало возможность не смотреть немцам в лицо. Тарасов и санитар двигались за мной. Архип и Рыжий отстали на несколько метров, как я и велел. Рыжий шатался, спотыкался, и со стороны это выглядело так, что и не подумаешь – играет.

Мой слух полностью вернулся, и звуки улицы обрушились на меня всей массой. Скрип колёс, стоны, лязг металла, грубые окрики. Где‑то рядом кто‑то ругался по‑польски, кто‑то плакал, кто‑то командовал по‑немецки. Всё смешалось в один непрерывный гул, и в этом гуле мы были просто ещё одной группой людей, тащивших груз из разрушенного здания. Таких групп было десятки.

И тут, навстречу нам попался немецкий солдат, который водил мордой по разные стороны, косясь на людей. Им был молодой парень – лет девятнадцати, может, двадцати, с едва пробивающимся пушком на щеках и белобрысыми ресницами. Он старался выглядеть как настоящий… солдат! Гордость его сраной армии. Урод, одним словом.

В общем, этот пацан, а иначе я его назвать не мог, выпятил грудь, сжал винтовку и расправил плечи. Со стороны, он казался, прям грозным! Только вот, я видел его глаза, его взгляд. Он боялся! Не нас, возможно, но боялся наказания, если что‑то пойдёт не так, если он кого‑то проглядит.

– Wer ist das? Wir haben schon mehr als genug Leute! – спросил он, и голос его дрогнул на последнем слове. (Кто это? У нас и так людей навалом!)