– Что спрашивал?

– Не про паровозы. – Он смотрел мне в переносицу. – Про Ковальчиков. Где Фёдор. Каким составом ушёл. Кто его в паровоз брал. Есть ли внук. Есть ли девочка. Сколько девочке лет.

В сарае было тепло, а меня продрало холодом от затылка вниз. Не от болезни. Это я к тому времени различал хорошо.

Зося. Девять лет. Косички, одна расплетена.

Кто‑то в чистых городских ботинках стоял в чужом депо и спрашивал, сколько ей лет.

«Тот, кто не может найти человека, ищет его через родню. Это работает в любой армии и в любом веке. Вопрос один: кому я так понадобился, что меня ищут через девятилетнюю девчонку за тысячу вёрст отсюда?»

– И что вы сказали?

– Что Фёдор уехал двадцать второго и где он теперь – один бог знает. – Богатырёв пожал плечами. – Что внук на перроне остался. Что внук, надо думать, там же под насыпью и лёг, в тот день там много кто лёг.

Соврал. Жандарму. Про пацана, которого видел один раз в жизни, издали, на перроне.

Это ещё ничего не доказывало. Врут и те, кто потом сдаёт, – врут даже охотнее. Но человек, который так врёт, хотя бы знает цену вопроса.

– Ещё придут – что скажете?

– То же самое. – Он усмехнулся одним углом рта. – Я памятью не богат. Старый.

Двадцать минут кончились. Я чувствовал это спиной, как чувствуют сквозняк.

– Договорим завтра.

– Завтра не сюда, – качнул он головой. – Сюда больше не ходи. Место передам через рабочего.

Вот это мне не понравилось.

Человек, который меняет правила сразу после первой встречи, делает это по одной из двух причин: он тебя бережёт – или он тебя ведёт туда, где удобнее не тебе.

Только тропа у угла этой будки, про которую доложил Архип, мне нравилась ещё меньше. Свежая, натоптанная. Сапоги и ботинки, двое‑трое. Один раз – подкованные.

Я толкнул дверь плечом и вышел в холод.

Архип поднялся из‑за угольной кучи так, будто он там из земли рос.

– Двадцать одна, – сказал он. Не в упрёк. Просто цифра.

– Знаю. Слушай задачу. Идёшь сейчас. Один, на базу. Зыкову передашь дословно.

Он кивнул и чуть повернул ко мне ухо. Записывать он не умел. Зато держал в голове тропы, которых нет ни на одной карте, и чужие слова держал так же.

– Первое. Сюда идёт охранный батальон. С ним полицейские из местных, проводники, собаки. Два дня, может, три. Линию прикроют моторной дрезиной с бронещитами и пулемётом. Второе. Эвакуацию лазарета готовить сегодня же: волокуши, настил, резервная нитка. Не выносить – быть готовыми вынести за час. Третье. Мой срок – не двое суток, а трое. Считает с того же часа. Не вернусь через трое – уводит людей и не ищет. Четвёртое. Фрола с Чуком – к сухой гриве, к вешке, где мы стояли. Чук доводит и назад, в город не суётся. Фрол идёт со мной, со всем подрывным, что у него есть. Повтори.

Он повторил. Слово в слово. Потом ещё раз, потому что я велел.

– Понял, командир.

– Иди.

Он ушёл между вагонами, и через три шага его уже не было.

А я стоял и считал, во что мне это встало.

Я отдавал единственного разведчика и вытаскивал в город единственного сапёра. Возьмут нас с Фролом вместе – у отряда не останется ни человека, который умеет обращаться со взрывчаткой, ни самой взрывчатки.

И был ещё один узкий момент, который я проглотил и озвучивать не стал. Приказ шёл без бумаги, через одного человека. Не дойдёт Архип – Зыков в назначенный час поднимет базу и уведёт людей резервной ниткой.

И будет прав.

Из города мы вышли перед рассветом, по канаве, вдоль зольного отвала, и залегли в полутора верстах от насыпи – в старой яме для гашения извести, на самом краю болота. Яма лежала под той самой сухой гривой, шагах в двадцати от вешки, которую мы заранее назначили местом сбора. Стенки осыпались, дно заросло крапивой в мой рост. Сверху Гена натянул кусок толя, найденный тут же.

День провалился в тяжёлый сон. Проснулся после полудня, когда толь над головой уже нагрелся, а во рту стоял вкус извести и горькой коры.

Кипятить было нечем и не на чем – дым в двух шагах от станции это приглашение. Я развязал Дашин узелок и сжевал щепоть коры всухую. Кора горчила так, что сводило скулы и слезились глаза.

«Мерзкий. Пей».

Права была по всем пяти пунктам, и это раздражало отдельно.

Кашель приходил дважды. Я откашлялся в рукав, лёжа на боку, и долго ждал, пока отпустит ломоту под рёбрами.

Гена спал сидя, уронив голову на колени, и во сне двигал пальцами, будто крутил ручку аппарата. Я лежал, смотрел в толь над головой и думал не про стрелки и не про эшелоны.

Про чистые городские ботинки.

Я обещал Зоське кота. Кот был жив и спал сейчас в Петькиной телогрейке на болотном острове. Больше у меня для неё ничего не было – и, выходит, теперь и это надо было беречь так, чтобы никто не догадался, что у меня вообще что‑то есть.

К вечеру Чук привёл Фрола.

Пацан вынырнул из ольшаника без звука, босой, с ободранными до крови щиколотками, и первым делом доложился – коротко, по‑зыковски, как его учили:

– Дед Архип дошёл к утру. Старшина всё принял. Лазарет собирают.

– Молодец. Обратно один?

– Мне велено не соваться, – он мотнул головой. – Доведу и назад.

– Правильно велено.

Фрол вылез следом, злой, мокрый до пояса и с мешком за спиной. Вместо приветствия он оглядел яму, крапиву и толь.

– Ну и дыра. Я думал, у нас на болоте сыро.

Я даже улыбнулся. Первый раз за двое суток.

Чук ушёл обратно засветло, унося одну фразу для Зыкова: «Трое суток от первого выхода. Без изменений». Врать своим я не любил, но правду в такие дни носят только тогда, когда её есть куда донести.

Через час Гена ушёл к переезду, где рабочий должен был передать новый адрес. Вернулся уже в темноте, дважды обойдя нашу яму с разных сторон.

– Хвоста не заметил, – доложил он. И тут же, как всегда, добавил: – Но головой не поручусь. Сарай между путями и болотом. Вход со стороны станции, сзади выбиты доски. У двери три полена крестом. Если лежат иначе – не заходим.

Место Богатырёв выбрал мудрёное.

Сарай на отшибе, между станционными путями и началом болот, обвалованный землёй по самые окошки, – не то бывшая ледня, не то хозяйский погреб, которому нарастили сруб.

Я обошёл его кругом раньше, чем зашёл внутрь. Дверь – одна. Зато в задней стене, за прелой поленницей, был провал: доски выбиты, лаз в человека шириной, а дальше – канава и осока.

Два выхода. Уже не ловушка.

Внутри горела керосиновая лампа, абажуром ей служила консервная банка с прорезями. Тусклый свет резал глаза после темноты, и я несколько секунд привыкал, вглядываясь в лица. Сидоров уже сидел на перевёрнутом ящике, Фрол устроился на охапке сена, поближе к свету. Богатырёв стоял у кривого стола, сколоченного из горбылей.

Про то, что старика к нашей базе не поведут ни при каком раскладе, мы условились ещё в яме. Возьмут кого‑то из нас – хвост выведет на пустой сарай, а не на людей.

– Ну, показывай, – сказал я, опускаясь на чурку у входа, спиной к стене, лицом к двери.

Богатырёв вытащил из‑за пазухи свёрток из промасленной тряпки. Развернул. На стол легли две тетради в клеёнчатых обложках.

– Вот это – официальное расписание. Переписал своей рукой.

– А бумагу? – спросил Гена.

– А бумагу со стены не унесёшь, – старик посмотрел на него как на маленького. – Хватятся в тот же час. И первым спросят с того, кто в диспетчерскую вхож. Меня и спросят.

Он раскрыл тетрадь. Столбцы, аккуратные, с наклоном, как пишут люди, которые всю жизнь заполняли бланки.