– Первое: груз не опознан. Второе: на платформах пленные или гражданские. Третье: связной не вышел. Четвёртое: тревога – на станции или здесь, всё равно. Пятое: нужный эшелон не пришёл до конца третьей ночи.

– Любая одна, – сказал Зыков.

– Любая одна. Заряд снимаем, прячем, уходим. Не спорим, не досматриваем и не говорим «ну ещё часок».

– А если пятая? – тихо спросил Тарасов. – Батальон‑то приедет всё равно.

– Приедет. Тогда будем воевать не по плану, а как получится. Мне приходилось. Хорошего мало.

Он не стал возражать. Это было хуже, чем если бы стал.

– И последнее, – сказал я, поднимаясь. – Девять человек у нас не сойдутся ни от разговора, ни от моего желания. Значит, проверим на земле. Не на пальцах. Сегодня к ночи – тревога. Полная, с весом.

База за трое суток стала другой. Пахло свежестёсанным деревом, мокрой глиной и хвоей. Ямы, которые я оставлял звериными норами, обросли накатником и дёрном. До готовности было как до неба, но это уже был лагерь, а не нора.

Зыков разводил людей по местам сам, без бумаги.

– Ты – охранение. Сектор от ельника до родника, – говорил он бойцу с винтовкой. – Ты – нитка. Идёшь по ней до гряды – полверсты по воде – и снимаешь всё, что трещит. Не рубишь. Снимаешь и уносишь. – И, обернувшись к здоровому мужику в разбитых сапогах: – Ты у меня в подмене. Винтовка при тебе, но если Даша скажет взяться за волокушу – кладёшь винтовку и берёшься. Спорить будешь со мной, не с ней.

Тарасов ставил своих на работы. Он стоял у недостроенного склада, опираясь на длинную жердь, и голос у него хрипел так, что слышали все три группы.

– Первая группа – накат. Вторая – дренаж. Третья – лапник и дёрн.

Двое из третьей переглянулись, и один сказал негромко, себе под нос, но так, чтобы слышали:

– Мы вроде воевать шли.

Тарасов дошёл до него в три шага.

– Воевать пойдёшь послезавтра, – сказал он. – А сегодня ты копаешь себе крышу. Не выкопаешь – послезавтра тебя закопают другие, и без крыши.

Мужик отвернулся и взял топор. Но взял он его так, как берут не работу, а обиду. Я это отметил и отложил. Не сегодня.

Сигналы Зыков оставил прежние: удар по стволу, дёрганая верёвка, посыльный. Свистка на острове не было ни одного, и я не собирался его заводить. Звук здесь идёт по воде, как по трубе, – я это на своей шкуре проверил у зольного отвала, в сорока шагах от чужого фонаря.

Даша сидела в лазарете на перевёрнутом ящике. Бумагу мы берегли под другое, поэтому она царапала тупым гвоздём по обрезку бересты – бересту не размочит и не сожрёт болото.

– Первая, – говорила она Косте и молодому санитару. – Кто идёт сам. Выводим первыми, в связках по двое, чтобы в темноте не потерялись. Вторая – кого несут. Волокуша, ремень поперёк груди, ремень поперёк колен, шинель сверху.

Костя ждал. Потом всё‑таки спросил:

– А третья?

Даша подняла голову и посмотрела на него так, что он опустил глаза.

– Третьей у меня нет, – сказала она.

Я стоял у входа и слышал. И ничего не сказал.

Фрол устроился в тени старой сосны и работал с макетом: остряк, рамный рельс, тяги – всё из обструганных палок и куска проволоки. Заряд у него был не заряд, а мешочек с песком по весу, обшитый мешковиной. Аммонал лежал отдельно, в схроне, и трогать его до дела было запрещено – им же самим.

– Не выходит, – сказал он, не оборачиваясь. – Думал, в минуту уложусь. Полторы выходит. А если пальцы застынут – все две.

Гена сидел рядом и учился врезаться в линию вслепую: клипсы, две жилы, счёт про себя, потом обратно – снять, смотать, не бросить. Провод – это подпись, я это сказал в сарае и повторять не стал.

– Формулу, – сказал я ему.

– Номер, путь, время, – отозвался он. – «Такой‑то, третий путь, ноль‑один сорок». Номер и время старик даст в ночь, у переезда. Пост обязан повторить всё, слово в слово. Не повторит или переспросит – снимаю клипсы.

– Повторишь ты?

– Нет. Он.

Он – это человек, который с двадцать второго июня не сказал ни слова. Ни мне, ни жандарму, ни попу. И скажет одно: в ночь, в трубку, чужим голосом, чужим языком.

Я эту формулу нигде не записал. Держал в голове, как Архип держит тропы. И держал ещё одно – как он поднял руку и показал на задний лаз, спрашивая про выход. Не про смерть. Про выход.

Петька подошёл ко мне у наблюдательной сосны и вытянулся так, что Мурзик недовольно завозился у него за пазухой.

– Товарищ командир! Прошусь к стрелке. Я быстрый.

– Нет.

– Я успею…

– Успеешь, – сказал я. – Только твой пост дороже. Слушай задачу. Сосна и просёлок. Всё, что идёт с юга: люди, подводы, машины, собаки. Считаешь и передаёшь через Чука или сам, если Чука нет. Мы будем на путях, за много вёрст, и в ту ночь на всём острове ты – единственный, кто увидит, если они пойдут не туда, куда мы думаем. Если ты бросишь сосну – сюда придут раньше, чем вернёмся мы. Понял?

Он подумал. Не про то, обидно ли. Про то, правда ли.

– Понял, – сказал он.

– И вот ещё. Кота на тревогу с собой не берёшь. Оставляешь в землянке.

– Он же тихий…

– Он тихий. А руки у тебя заняты. При отходе за кота никто не возьмётся, потому что все возьмутся за людей.

Петька вспыхнул.

– Я его за пазуху, – сказал он упрямо. – Руки свободные. Проверьте.

Я посмотрел на него – четырнадцать вёрст назад точно такой же пацан в куртке не по росту таскал костыли в подоле, прижимая к животу обеими руками, чтобы не рассыпать.

– Проверю, – сказал я. – На тревоге. Станет мешать работе – оставишь.

Ганна ушла в тот же день. Михася на остров не звали и не позовут: он встретил её на условленной точке у трёх сосен, за версту от нашей воды, взял, что дали, и ушёл обратно в Новики. Деревня по‑прежнему знала, что мы есть. И не знала, где.

А Гена с Чуком ушли в ночь – к яме под гривой, за словом от старика.

Резервную нитку я до этого запрещал топтать. Теперь запрет пришлось снять: проверять отход по одному пути, а уходить по другому – верный способ утопить людей в первой же мочажине. После каждого прохода Архип с Фролом должны были убрать след у входа и вернуться к острову по воде. Нетронутой нитка уже не была. Зато была проверенной.

Тревогу я объявил в первом часу ночи. Зыков дёрнул верёвку, дозорный на дальнем конце стукнул по стволу дважды, и остров зашевелился.

И пошло всё вкривь.

Первая волокуша встала через семьдесят шагов: жерди легли поперёк корня, ремень поехал, и боец, который изображал тяжёлого, съехал набок и обложил носильщиков матом от всей души. На него зашикали, он замолчал, но было поздно: в темноте на воде это слышал весь остров.

Вторую волокушу тащили трое вместо четверых, потому что четвёртый ушёл за медицинским имуществом и не вернулся – искал в темноте свой же ящик.

Даша металась между землянками с фонарём, прикрытым ладонью, и ругалась шёпотом. Костя таскал за ней два мешка и не поспевал.

Петька прошёл мимо меня, прижимая ящик обеими руками. Кот сидел у него за пазухой и не мешал. Одна мелочь за всю ночь.

Я остановил всё через двенадцать минут, когда голова колонны ещё топталась у первой мочажины.

– Отбой, – сказал я. – Возвращаемся.

Люди возвращались злые и мокрые. Кто‑то сзади бросил вполголоса, что игрушки эти нам боком выйдут. Я не обернулся. Пусть говорят: злость на командира дешевле, чем паника на нитке.

Фрол сидел у своей сосны и в свете лучины разбирал развалившийся макет. Проволока путалась у него в пальцах.

– Не выходит, – сказал он и швырнул моток в мох. – Две минуты, командир. И на путях они будут не две, а все пять, потому что там я буду не на кочке сидеть, а на щебне лежать. Ищи другого.

– Другого нет.

– Тогда ищи другой способ.

– Ищу, – сказал я и сел рядом.