– Это я им сама скажу. И не так ласково.

– Третье. Гринь идёт до Замошья и обратно. Он тебе не охрана, он твои уши. Услышал немецкую команду – ложишься, не спрашивая зачем.

Гринь кивнул.

– Четвёртое. Девочку несут по очереди, меняются часто, ногу не трясти. Придёте – ногу показать первой же бабе, которая понимает в травах. Ей всё равно, а вам потом жить рядом.

Ганна слушала и не перебивала. Потом сказала своё:

– А если нас возьмут?

– Тогда вы шли из‑под Кукуевки к родне, потому что деревню жгли. Про рельсы не слыхали. Про меня не слыхали. Про болото не слыхали. Это правда для всех, кроме тебя.

– А для меня?

– А для тебя правды нет. Ты просто баба, которая ведёт баб.

Она перекинула свой узел с правого плеча на левое, чтобы правая рука осталась свободной, и это был весь её ответ.

– Чук, – позвал я в темноту.

Пацан появился у пролома. Босой, мокрый по колено.

– Гене. «Вышли». Одно слово, больше ничего. Он на линии, у столба за отвалом. Донесёшь – назад к нему не возвращайся, иди в яму, я буду там.

– «Вышли», – повторил Чук. – К дядьке Гене на линию, потом в яму.

– Иди.

Он исчез.

Вот и всё. Семьи вышли.

Теперь можно было трогать рельсы.

Час тридцать пять до подачи.

Дорога до ямы под гривой заняла тридцать пять минут, и все тридцать пять я считал.

Считалось плохо.

В яме сидел один Фрол.

– А Гена?

– Ушёл на линию, – буркнул старик, не поднимая головы от мешка. – Как договорено. Тебя ждать не стал.

И правильно сделал. Я ему сам это разрешил ещё на базе: система должна работать, когда командира нет.

Приятно, когда она работает. Неуютно – тоже.

Чук свалился в яму через десять минут после нас и начал, как учили, с чужих слов:

– Дядька Гена велел слово в слово. – Он набрал воздуха. – «Позывной поста слышал дважды. Слово одно и то же, запомнил по звуку». – Пацан выговорил это слово, вывернув его так же, как выворачивала связная. – «Клипсы поставлю, но команду не пущу, пока не решишь. И ещё: обходчик прошёл дважды. Первый раз через двенадцать минут, второй через девятнадцать. Ритма нет».

– Повтори.

Чук повторил, не сбившись.

Я достал бересту и на ощупь нашёл пальцем две последние строчки. Гена её не видел и видеть не мог: он принёс мне звук, а сверять было моим делом.

Не сходилось.

Я сел на дно ямы, спиной к стенке, и стал разбирать это по одному.

Позывной.

Три объяснения. Старик ошибся – не похоже, за трое суток он не ошибся ни разу. Позывные сменили после того, как он их отдал, – похоже: их крутят, он сам говорил, что половина списка протухла ещё в тетради. И третье: нам подложили не тот позывной нарочно, чтобы наш человек в дежурке сказал в трубку слово, которого сегодня нет.

Третье было хуже двух первых вместе. Только проверять его было нечем и некогда.

Зато была лазейка, и лежала она на поверхности.

Передать в дежурку я не мог ничего: между мной и немым не осталось ни человека, ни провода, ни минуты. Только ему это и не требовалось. Он сидел там весь вечер и слышал их доклады своими ушами, а мы с Богатырёвым знали позывные с чужих слов и вчерашней бумаги.

Человек, который неделю молчит и всё слышит, знает их лучше нас обоих. Мы просто ни разу его об этом не спросили – привыкли считать немого источником молчания, а не сведений.

– Чук. Обратно к Гене. Слово в слово: «Позывной ни с чем не сверяй. Что скажет наш человек – то и есть сегодняшнее: он слышит их из комнаты, а мы из канавы. Твоё дело – голос. Чужой голос или диспетчер вернулся раньше – снимаешь клипсы и уходишь по канаве, никого не дожидаясь».

Пацан повторил и ушёл.

Теперь обходчик.

Двенадцать минут. Девятнадцать. Ритма нет.

Всё, что я построил вокруг Фрола, стояло на тридцати двух минутах и на том, что Архип ляжет у водокачки и увидит обходчика от самой башни.

Наверху водокачки сидят двое с фонарём.

Значит, Архип туда не ляжет. Значит, обходчика от башни он не увидит. Значит, знака не будет вообще, и старик просидит в кустах до утра с аммоналом на коленях.

Пускать Фрола было нечем. Оба конца оборвались разом.

– Ну? – сказал Фрол. Он всё понял по моему лицу раньше, чем я открыл рот, и уже начал сматывать проволоку на палец, виток к витку.

– Обходчика ты не ждёшь, – сказал я.

– А чего жду?

– Шума.

Я вспоминал ту ночь у бугра, когда мимо прошёл порожняк.

Грохот. Пар, который стелется между путями и режет всё пополам. Оба фонаря работают в одном секторе, и дежурный орёт машинисту в двадцати шагах, а тот его не слышит и делает не то, что ему велели, а то, что успел разобрать.

Три минуты, когда на станции нет ни ушей, ни глаз.

– Пойдёшь под подачу, – сказал я. – Не после обходчика. Состав подходит к стрелке шагом, паровоз шипит, порожняк с соседнего идёт навстречу. Вот тогда ты и встаёшь.

Фрол пожевал губами.

– Это ж мне работать под колёсами. И стрелка к тому часу уже переведена будет.

– Будет. Мешает?

Старик подумал дольше, чем я ждал, и я не торопил: он считал железо, а не свой страх.

– Наоборот, – сказал он наконец. – Проще. По уговору я клал со слабиной: стрелку поведут в тупик – тяга слабину и выберет. А если она уже ушла вперёд, выбирать нечего. Ставлю проволоку внатяг, и первый же обратный ход рвёт чеку. Только после этого тягу шевелить нельзя никому. И мне тоже.

– Замок не помешает?

– Замок остряк держит. Мне под тягу лезть.

– Тогда считаем дежурного. Он придёт к стрелке раньше тебя: переведёт, проверит рукой, накинет замок и уйдёт к семафору. Вот с этой минуты и до того, как последний вагон сойдёт с перевода, стрелка твоя. Показался обратно – тебя там уже нет.

– И работаешь под колёсами. Не восемь минут, а сколько дадут.

– Восьми и не будет, – спокойно сказал Фрол. – Укладку сделаю за три, если руки не сведёт. А маскировку не сделаю. Щебень так и останется развороченный.

– Дождь идёт?

Он поднял голову к краю ямы, подставил ладонь. Помолчал.

– Сеет.

– Свежий щебень под дождём темнеет. К утру будет как весь остальной.

– К утру, – согласился Фрол. – А обходчик пройдёт раньше утра.

– Пройдёт. И либо посмотрит, либо не посмотрит.

Старик хмыкнул в бороду.

– Ну хоть не врёшь.

– Тебе – нет.

Оставалось последнее. Моё.

– Семнадцать единиц, – сказал я. – Из них две платформы. Тупик берёт восемнадцать. Хвост может не сойти с перевода.

– Тогда дежурный стрелку не вернёт, – сказал Фрол. Про железо он думал быстрее, чем говорил. – И заряд мой останется лежать.

– Останется. И утром его найдут. И повесят у водокачки не нас.

– Кто‑то должен смотреть хвост.

– Я.

Фрол поднял голову.

– «Заложил – ушёл» ты сам придумал.

– Для тебя. Ты сапёр и должен уйти живым. Моё дело – смотреть хвост. Твоё – сейчас сказать, когда я вообще имею право трогать заряд.

– Руки у тебя не те, – сказал он. – И кашель у тебя не тот.

– Других нет. Но последнее слово по заряду – твоё.

– Моё, – согласился Фрол. – Груз не тот или хвост не освободил перевод – снимаешь. Только пока тяга стоит и дежурный не показался обратно. Увидел его, тяга дрогнула или сам не уверен – руки убрал и ушёл.

– Значит, мои глаза, твоё решение.

– Так.

Он посмотрел на меня исподлобья, потом полез в мешок и вытащил взрыватель: показал, за что можно браться, а куда не лезть ни при какой погоде. Провёл моей ладонью по железу в темноте. Дважды.

Больше он ничего не сказал.

Я выглянул за край ямы.

Станция дышала не так, как в прошлые ночи.

Фонарей стало больше. Один шёл вдоль третьего пути, второй стоял у горловины, ещё два пересеклись у водокачки – там, наверху, наши двое сидели уже не одни.