Я отвернулся и встретился взглядом с Сидоровым.

Гена смотрел на меня исподлобья. В его глазах было что-то новое. Не знаю, что именно, но по лицу я плюс-минус понимал, ему не нравился мой тон, мои слова и то, как я говорил с Дашей.

Его пальцы лежали на цевье трофейного МП-40. Он поудобнее перехватил оружие, и его губы сжались в тонкую линию.

И после моей «взбучки» наступила тишина. Гена опустил голову, Даша села рядом с ним и всё… сидели, уткнувшись взглядами в землю, словно боялись посмотреть друг на друга.

Через пару минут тишины, где-то вдалеке снова послышались голоса, на этот раз ближе. Мне, в прошлый раз — не показалось!

Твою же… неужели реально, немцы? Но в этот раз слышали и другие. Не только я.

Сидоров тут же заёрзал, поднял голову, прислушался, затем вскочил на ноги и…

— Значит, так, — хрипло начал он. — Далеко мы так не уйдём, ты, Стас, загонял людей, — Гена выпятил грудь. Видимо, отдых и осознание того, что у него в руках самая серьёзная аргументация в отряде, придали ему смелости. — Мы чуть не сдохли. Даша вон вообще в отключке была. Куда ты прёшь? Наобум?

«Это он… к смене власти, что ли? Не слышал голоса⁈ Не понял…»

— На восток нельзя, на юг — через топь. Других вариантов нет, — ровно ответил я, хотя внутри уже закипало от нехорошего предчувствия.

— Это ты так решил! — Сидоров шагнул ко мне. — А я думаю, надо ждать. Пересидеть здесь, пока немцы не уберутся, а потом…

— Потом нас комары сожрут или немцы найдут, — перебил я. — Или ты не слышал голоса сейчас?

— А я сказал — ждать! — рявкнул Гена — он перехватил МП-40 поперёк груди, демонстративно встал между мной и тропой, загораживая дорогу. — Оружие у меня! Я решаю, куда идём и что делаем. Ты, пацан, командира из себя строил, пока стрелять надо было, а теперь я командую!

Даша испуганно всхлипнула. Петька вжался в землю. Ганна даже не шелохнулась, только глаза сузились.

Ствол он в меня не наводил — и это уже говорило всё, что нужно. Будь у него внутри решимость нажать на спуск, дуло давно смотрело бы мне в живот. А так — он просто тряс железом, цепляясь за единственный козырь. Я видел таких. Напуганного до человека, который нашёл, чем погромче хлопнуть дверью.

Губы сами растянулись в усмешке. Гена даже не понял, что уже проиграл.

— Опусти ствол, Гена, — произнёс я ровным, почти скучающим голосом. — Пока не натворил глупостей.

Сидоров замер, явно не ожидая от меня такой реакции. Палец его дёрнулся у скобы, но я не отвёл взгляда.

— Ты что, сдурел? — прошипел он. — Я здесь решаю!

— Решаешь, — повторил я и сделал шаг вперёд, нарочито медленно, демонстративно. — Тогда командуй. Только сперва ответь мне на один вопрос, ефрейтор.

— Ты чего? — Гена дёрнулся, перехватывая автомат покрепче. — Стой! Стой, кому говорю!

Я не остановился. Шаг. Ещё шаг. Сердце бешено колотилось, но на моём лице даже мускул не дёрнулся. Это была не первая моя война и не первый горлопан, схватившийся за ствол, когда кончились аргументы.

— Стас! — голос Сидорова сорвался.

— Отстегни магазин, — я остановился в шаге от него и посмотрел ему в глаза. — Давай, при всех. Отстегни и глянь, сколько у тебя там патронов.

Гена замер, нахмурил брови, словно не понял, о чём я.

— Чего⁈

— Ты оглох, ефрейтор? — я чуть повысил голос. — Отстегни магазин! Давай!

Он растерялся. Мой тон, абсолютно не укладывающийся в рамки его ожиданий. Скорее всего он думал, мол, что я начну уговаривать, просить о пощаде или что-то в том же духе.

Но фигушки ему, с маслицем!

Руки Гены, повинуясь въевшемуся рефлексу подчиняться приказам, сами сделали нужное движение. Он отстегнул магазин, опустил глаза и…

Магазин был пуст. Абсолютно пуст. Даже пружина не была сжата патроном. Все тридцать два патрона он выпустил по грузовику и кустам. И теперь в его руках находился просто кусок тяжёлого, бесполезного железа.

«М-да… мрак», — я позволил себе лёгкую ухмылку.

В моё время военных учили считать патроны. Не просто «стреляй и молись», а чётко, один к одному. Ещё была дисциплина огня, но вряд ли ефрейтор вообще об этом знал.

Разумеется, после всего этого Генина спесь испарилась.

Я протянул руку и забрал у него автомат. Он не сопротивлялся. Засунул магазин обратно и повесил оружие ему на плечо.

— Запомни, Гена, — сказал я так, чтобы слышали все. — Это оружие общее. Не твоё, не моё, а наше! И патроны, впредь, мы будем беречь, не для того чтобы друг друга перестрелять, а для того, чтобы врага Родины уничтожить. Фрицев. Понял меня?

Он коротко кинул и следом, опустил голову.

— Сушим ноги, — велел всем.

И про ноги я сказал не просто так, ибо понимал, что с ними после такой прогулки. Уселся на сухой участок и стянул с себя сапоги. Скривился. Посмотрел на остальных и выдохнул. У всех ступни были стёрты в кровь. Мокрые, сбившиеся и дырявые портянки натёрли кожу до мяса. И так дальше, в мокром, нельзя было идти.

— Выжимаем портянки, — скомандовал я. — Сушим. Гена, — повернулся к ефрейтору. — Ищи кору, сухой мох, всё, что будет гореть. Нам надо высушиться. Петя — помогай.

Пока Сидоров и Петька бегали за сырьём, я разложил свои портянки и босиком решил обследовать островок. И не просто так. Если я хотел удержать лидерство, я должен был доказать, что могу не только командовать, но и добывать.

Отошёл от нашей стоянки шагов на тридцать, вглубь зарослей. Отыскал палку, чтобы не провалиться по шею в болото, и спустя пару минут нашёл дикий щавель. Я сорвал несколько стрелок, пожевал — противно, очень кисло, но есть можно.

Потом двинулся дальше, прощупывая дно палкой. Ещё через пару метров наткнулся на кочку, где была россыпь мелких оранжевых ягод.

О, а вот и морошка!

К сожалению, она была не совсем спелая, местами зелёная, но в целом уже съедобная. Я опустился на колени и начал жадно собирать ягоды, засовывая их прямо в рот, не дожидаясь, пока наберу горсть.

Потом услышал шорох сверху. Поднял голову и улыбнулся. Заметил гнездо в ветвях ольхи, причём совсем низко. Встал, потянулся, заглянул внутрь и не поверил своей удаче! Там было три маленьких зеленоватых яйца.

Аккуратно достал их, положил в подол телогрейки и уже собирался возвращаться, как вдруг из зарослей донёсся всплеск, приглушённый вскрик и ругань.

— Петька, ты что там творишь⁈ — крикнул я, разворачиваясь на звук.

Из кустов наполовину вылез Петька — весь мокрый, облепленный тиной, с прилипшим к щеке листом кувшинки. Он виновато улыбнулся и махнул рукой в сторону болота:

— Да я… за палкой полез. Та, что была, сломалась, когда я её в топь совал. Ну, думаю, возьму другую, подлиннее… А нога соскользнула — и бултых! Прямо по пояс в жижу.

Я подошёл ближе и увидел, что рядом с ним на краю топи плавает обломок его палки.

— Ну, ты даёшь, — хмыкнул я. — Давай руку.

Петька ухватился за мою протянутую ладонь, я рывком вытащил его на твёрдую землю. Он отряхнулся, фыркнул, разбрызгивая капли, и виновато пробормотал:

— Зато теперь знаю, где точно не надо ходить…

— Это ты верно подметил, — усмехнулся я. — Ладно, идём к остальным. У меня тут и морошка, и щавель, и даже яйца нашлись. А ты, гляжу, тоже «добычу» принёс — тину на штанах.

Петька покраснел, но на шутку отозвался слабой улыбкой. Мы двинулись обратно. Он шлёпал мокрыми ногами, оставляя тёмные следы на мху, а я шёл рядом, держа приподнятой телогрейку с добычей.

Вернулся к своим с подтянутым вверх низом телогрейки, где лежали яйца, морошка и щавель. Даша ахнула, Ганна приподняла бровь, а Сидоров одобрительно кивнул.

— Ну что, — сказал я, выкладывая добычу на расстеленную тряпку, — обед будет не царский, но сытный. А Петька нам показал, где в следующий раз не стоит шагать.

Все невольно рассмеялись, и даже Петька, смущённо потирая затылок, присоединился к общему веселью.

— Ешьте, — я сел на колени. — Щавель, сразу говорю, очень кислый, но это тоже еда…