— Дед у меня машинист, — продолжил я тише. — При депо, инструктором. Когда началось, я первым делом за своими кинулся. Дед да сестрёнка, девять ей. Вывел их на станцию, в эвакуацию пропихнул, на паровоз. А сам… — я запнулся, и запинка вышла настоящей.

— Сам не успел. Состав ушёл. Я остался. А там бомбёжка, и вот… покатилось.

Старшина помолчал. Потом коротко кивнул, просто принял.

— Понятно, — сказал он. — Бывает.

Больше он у меня ничего не спросил. И это «понятно» стоило больше всех его прежних «я тут старший по званию».

В этот момент вернулся Петя. В руках он держал трофейный бинокль.

— Стас, — мальчишка говорил шёпотом, хотя мы были внутри. — Пойдём, мне надо кое-что тебе показать.

На его слова отреагировали все. Зыков тут же вскочил, Митяй тоже поднялся. Даже Лёва, до того лежавший лицом к стене, приподнял голову и будто впервые за день начал слушать.

Мы вчетвером отправились на сеновал.

Как оказалось, за болотом, метрах в восьмистах, может, чуть больше, стоял застенок. Три-четыре двора. Целые крыши, покосившиеся, но крепкие плетни, огороды. И тонкая струйка кухонного дыма из трубы.

Я долго всматривался, пытался понять, есть ли движение, есть ли немец. В какой-то момент заметил кого-то, но так и не понял… враг или свой? Но ни техники, ни большого скопления людей, я не видел.

— Что видишь? — спросил Зыков.

— Хутор, — я опустил бинокль. — Живой. Дым из печи.

У всех, кто это услышал, в глазах вспыхнула голодная надежда. Митяй аж облизнулся:

— Дым — значит люди. Люди — значит жратва. Сходить да взять.

Вот опять из него это полезло, и мне это категорически не нравилось. Я помнил, как люди за еду или за награду малую стучали немцу на партизан. А если забрать еду силой, то ничем хорошим это для нас не закончится…

Я взглянул на Зыкова. Он молчал смотрел туда же, куда и я, и на его лице не дрогнул ни один мускул после слов своего бойца. И это был опасный признак. Ему было всё равно.

— Никто никуда не пойдёт, — тихо сказал я. — Мы не фрицы.

— Но мы живые люди, — прохрипел Митяй. — А там жратва! Понимаешь?

— Успокойся, Митяй, — осадил его я. — Там могут быть как наши, так и немцы, которые засели в домах. Пошли обратно. Без разведки идти куда-либо тупо и небезопасно.

Когда все собрались в избе, я уже принял решение и начал раздавать указания:

— Петя — остаётесь здесь с Дашей. Собираете всё съедобное по огородам, погребам, углам. Переворачиваете каждую доску.

Зыков, стоящий в это время в дверном проёме, громко спросил:

— А мы?

— В разведку со мной, — я кивнул в сторону, где был хутор. — Малой группой. Без шума. Сначала убедимся, что там безопасно, потом примем решение. Но, — я посмотрел на Митяя. — Мы ни у кого, ничего забирать насильно, не будем! Ты понял меня?

По лицу лысого было понятно, что для него проще было забрать. Но на моё удивление, он просто коротко кивнул. Не стал спорить. Возможно, в голове у него уже был план, который мне не понравится, но возможно, он не мудак. Вон, Гена же, тоже не совсем уж мудаком оказался.

Я оглядел тех, кого хотел взять с собой.

— Ганна — проводник. Знает подходы. Старшина, ты как военный оценишь обстановку: подходы, позиции, пулемёты. Митяй — силовой резерв.

Сидоров дёрнулся было, но я покачал головой.

— Ты держишь лагерь, Гена. Если мы не вернёмся к утру, уводишь всех на север в леса. Понял?

Оставлять Сидорова, и идти с этими двумя было почти безумием. Но кого ещё? Петя нужен был здесь, как глаза, а Ганна знала тропы. Других вариантов не было. Сидоров сжал челюсти, но кивнул. Он понимал. Оставить Студента, Дашу и Петю без прикрытия — верная смерть для них. Этот очкарик не стабилен.

Мы подошли к хутору, когда небо уже потемнело, но луна ещё не светила так, как надо было. Новолуние.

Застенок казался мирным. Настолько мирным, что внутри всё сжималось от дурного предчувствия. Первым делом, мы услышали курица во дворе, затем, где-то хлопнула ставня… послышался глухой лай собаки, который тут же оборвали. Дым из трубы пах щами. Настоящими, мясными щами…

Обычная деревня, казалось бы.

— Ложимся, — шепнул я, хватая Ганну за локоть, когда она сделала шаг из-за кустов.

Мы залегли в канаве у плетня, метрах в пятидесяти от крайнего дома. Вдохнули сырой земли. И тут мирная версия начала трещать.

Здесь не было слышно настоящей деревенской жизни: ни мычания коров, ни голосов — лишь жалкие крохи звуков, будто кто-то нарочно подкидывал их, чтобы обмануть чужака.

«Коров тут, может, и нет вовсе, — подумал я, вслушиваясь в тишину. — Не на всех же хуторах они есть. Да и лето на дворе — скотину могли на дальний выпас угнать. Или немцы забрали. Или сами хозяева попрятали…»

Но дело было не в коровах. Сначала послышался крик. Затем, раздались выстрелы. Короткая очередь. Затем — женский крик, тонкий, отчаянный, захлёбывающийся.

Ганна вздрогнула, и начала подниматься. Я прижал её к земле.

— Тихо!

Выстрелы стихли. Но крики нет. Плач. Детский, надрывный.

— Давай к сараю, — прошипел Зыков, изменившись в лице. Он стянул с плеча ремень винтовки.

Мы поползли вдоль канавы, выбирая позицию получше. Залегли за густым кустом шиповника, откуда просматривался весь двор среднего дома.

Я достал бинокль. В сумерках он работал хреново, конечно, но свет был практически везде. И тут я увидел… Грузовик «Опель Блиц» у сарая с пулемётом на кузове. MG-34, как у того, что был на мотоцикле. Восемь… нет, девять человек во дворе. Двое в касках, с карабинами, курят у крыльца. Ещё пара с МР-40 выводили из дома людей и гнали их в сарай.

— Ну? — прошептал Митяй. — Что там?

— Пулемёт на грузовике, — тихо ответил я. — Карабины, пара автоматов. Охраны почти нет. Считают себя в безопасности.

Первая мысль была простой: спасти людей. Но лезть на рожон прямо сейчас, было очень плохой идеей. Пулемёт был проблемой. Если бы мы сейчас ударили, он покрыл бы весь двор. Перебил бы не только нас, но и тех, кого загоняли в сарай.

— Думаю, — тут же сказал я, не отрываясь от бинокля. — Не дёргаемся!

И тут я увидел, как двое немцев выволокли из дома девушку. Она билась, царапалась, но длинный, тощий фриц ударил её прикладом под колено. Она упала. Из дома следом, вытолкали деда. Старого, седого, в одной рубахе. Он пытался что-то сказать, поднял руки.

Пухлый немец вскинул автомат. Очередь.

Девушка и дед упали на утоптанную землю двора. Раз и нет. Расстреляли на месте. Просто так, для порядка. На глазах у всех, кого они уже выгнали из домов и кого ещё не уволокли в сарай.

Люди рядом со мной даже не видели, что происходило, но по звукам — понимали. К тому же, я дублировал короткими отрывками всё то, что видел.

Немцы начали прикладами гонять оставшихся людей — женщин, стариков, детей к сараю. Дверь распахнули, и люди, толкая друг друга, в ужасе вваливались внутрь. Через пару минут дверь закрыли и навесили замок.

Я смотрел на всё это и понимал важное: пока, мы даже вмешаться не можем. Нас четверо, против девяти вооружённых. Но самое главное, я понял, что сейчас происходило. Я помнил это по истории. Я читал об этом, смотрел документалки, видел это в своей войне, пусть и в других масштабах. Пепел Беларуси. Сожжённые деревни.

Эти люди, в сарае — заложники. И завтра к утру будет расстрел. Искупительная мера. Карательная акция.

Уйти? Нет… я не мог этого сделать. Меня колотило ярости, перед глазами, казалось, появилась красная пелена, как это бывает у героев всяких фантастических романов. И я знал, что это.

Злоба, бессилие, и они никогда до добра не доводили. И чтобы прийти в себя, я ударил кулаком о землю. Раз. Ещё раз. Боль отрезвила, это всегда срабатывало.

Стиснул зубы, чувствуя, как дрожь уходит. Сейчас было не время для слабости. План складывался в голове сам собой.

Зыков среагировал как опытный командир — быстро и точно, отталкиваясь только от моих наблюдений и слов.