Грузовик выкатился из‑за поворота. Лес расступился, и обер‑лейтенант увидел узкую речку и старую мельницу с провалившейся крышей. Впереди был мост. Узкий деревянный настил.

И тут Мюллер, заехав на мост, ударил по тормозам. Фогель качнулся вперёд, чудом не ударившись лицом о лобовое стекло.

– Что за чёрт? – ругнулся Фогель, хватаясь за панель.

– Там наши, – пробормотал Мюллер.

Обер‑лейтенант мотнул головой, и уставился на «Опель», который перегородил выезд с моста. Их «Опель»!

– Почему они поставили машину? – спросил Фогель, раздражённо хмурясь. – Мюллер, посигналь.

Мюллер несколько раз вдавил клаксон. Но никто не вышел из машины. Дверцы были закрыты. Сзади остановился второй грузовик, замыкающий мотоцикл подкатил ближе, заглушив мотор.

Чувство тревоги шевельнулось где‑то в глубине сознания Фогеля. Что‑то было не так. Вебер не идиот, он не стал бы глухо блокировать мост без причины. И где люди?

– Мотор не глушить, – тихо сказал Фогель.

Мюллер послушно кивнул.

Фогель открыл дверцу и спрыгнул в грязь. Сапоги сразу утонули по щиколотку. Он поправил ремень с кобурой «Парабеллума», одёрнул плащ и медленно двинулся к мосту. Понимая, как приятно просто ходить, а не сидеть в грузовике.

Он подошёл к капоту своей машины и остановился. Посмотрел на пустой «Опель» Вебера, убедился, что там никого нет и задумался.

«Что это такое?»

Сзади послышались звуки, разговоры и суета. Обер‑лейтенант обернулся и уставился на свою колонну. Солдаты без команды уже начали выпрыгивать из кузовов, разминая ноги, не понимая, по какой причине задержка.

– Господин обер‑лейтенант! – крикнул Мюллер из кабины. – Может, у них поломка?

Фогель ничего на это не ответил. Он отвернулся, и начал смотреть по сторонам, пытаясь понять, что его смущает. Он смотрел на лес по краям дороги, на болото, находящееся слева, и на крутой склон справа. Своих, а точнее, Вебера здесь явно не было. И всё это было похоже…

– Это похоже, – прошептал он. – На ловушку…

И вдруг он почувствовал опасность. Так сказать, запах засады.

– Всем в машины! – рявкнул Фогель, резко разворачиваясь. – Назад! Трог…

Силуэт офицера в плаще уже разворачивался к кабине – тот самый момент, которого я ждал. Краем глаза выхватил мост: Лёва вжался в тень свай, не шевелясь. Молчит. Пока молчит.

Я выдохнул наполовину и дожал спуск.

Громыхнул выстрел. Отдача толкнула в плечо. Офицер запнулся на полушаге, будто налетел на невидимую стену, качнулся – и осел на колени, потом на спину.

Не прошло и доли секунды, как над склоном, слева от меня, кашлянул маузер Архипа. Старик бил без суеты, и самое главное – точно в цель. Я скосил глаза. В кузове второго грузовика миномётный расчёт только начал шевелиться. Цель номер один дёрнулась, его кепи слетело с головы, и он мешком осел на доски кузова.

Второй выстрел Архипа снёс полголовы чересчур активному миномётчику, который попытался схватить трубу. Третий попал в грудь последнему номеру расчёта. Три трупа за три секунды. Старик отработал свою задачу на сто процентов…

Колонна немцев замерла на какую‑то неуловимую долю времени. Они не понимали, откуда смерть. Но потом инстинкт взял своё.

– Огонь! – прохрипел я, хотя Зыков уже и так всё понял.

Из развалин мельницы, из‑за бревенчатой стены, ударил пулемёт. Зыков не жалел ленту. Он стрелял вдоль колонны, вдоль дороги. Пули MG били по железу грузовиков, высекая снопы искр, крошили кости и плоть.

Первый «Опель» так и стоял на настиле, уткнувшись в нашу машину. Под его тяжестью старые сваи застонали, доски выгнулись, и весь мост качнулся вбок. На секунду мне показалось – сейчас гнильё сложится, грузовик рухнет в речку, а вместе с ним и весь мой мешок, и Лёва под сваями. Зыков ведь предупреждал. Значит, тянуть нельзя: бить, пока колонна не опомнилась и настил держит.

Сидоров, сидевший в кустах справа от моста, дал короткую очередь из MG‑34 по солдатам, пытавшимся спрятаться за колёсами первого грузовика. Двое немцев, так и не успевших снять с плеч винтовки, рухнули на дорогу, цепляясь руками за грязь.

Немцы оказались в ловушке. Слева – топь. Справа – ольховый склон, где невидимый снайпер снимал любого, кто пытался залезть на борт. Спереди – перегороженный мост и очередь из мельницы. Сзади – узкая дорога, где…

А Лёва‑то чего ждёт⁈

И тут немцы ожили, начали стрелять. Паника ещё не успела окончательно сломать их дисциплину. Кто‑то из кузова второго «Опеля» открыл беспорядочный огонь из винтовки в сторону мельницы. Пули выбивали деревянные щепки из стен прямо над головой Зыкова.

Я лежал за бревном, пытаясь прицелиться, но мои руки тряслись так, что… да словами это не описать! Плюс ко всему меня мутило, хотелось кашлять, хотелось спать…

И тут случилось то, чего я боялся.

Митяй. Лысый красноармеец, который всю дорогу смотрел на меня волком, не выдержал. Зыков на время прекратил огонь, чтобы Митяй мог сменить перекосившуюся ленту. И в этот момент один из немцев, спрятавшись за задним колесом второго грузовика, дал короткую очередь на три быстрых выстрела в сторону мельницы. Одна из пуль ударила в дверную петлю, рикошетом ушла вверх. Немец уже ловил мельничное окно на мушку. Ещё секунда – и он дал бы туда, где Зыков менял ленту.

Митяй это увидел. И решил, что успеет. Решил по‑своему: быстро и зло. Вся накопленная ярость бритоголового вырвалась наружу.

– Да суки же! – заорал он, вскакивая во весь рост. Даже я слышал его крик. Обернулся и… понял, чем это закончится.

Митяй бросил ленту, схватил свой маузер и, не думая об укрытии, рванулся из‑за стены вниз, к дороге.

– Митяй, назад! – заорал я. – Ложись!

Но было поздно. Зыков попытался схватить его за штанину, но промахнулся. Митяй выпрыгнул из укрытия и рванул от мельницы к дороге, паля из маузера на ходу. Он был отличной мишенью.

Я поймал в прицел ближнего немца – того, что уже вскидывал винтовку вслед бегущему. Выстрелил. Фриц ткнулся лицом в грязь. Перезарядился. Перевёл ствол на второго, дожал спуск – мимо, тот метнулся за колесо. А их было больше, чем секунд у меня. Одного я прикрыть успевал. Всех, кто ловил Митяя на мушку, – нет.

Немцы, все, кто ещё мог держать оружие, развернулись в его сторону. Три винтовки выстрелили почти одновременно.

Митяй словно споткнулся о невидимую преграду. Одна пуля вошла ему в бедро, вторая разворотила грудную клетку. Он сделал ещё шаг, выронил винтовку и рухнул лицом вперёд в грязь. Он ещё дёргался, пытаясь ползти… я такое видел на своей войне… но вскоре замер.

– Твари! – взревел Зыков, увидев гибель товарища.

Но он не стал палить в белый свет. Через секунд пять Зыков снова прижал щёку к прикладу MG и дал длинную, злую очередь – вдоль борта, туда, где немцы пытались поднять головы. Пули прошивали дерево и железо насквозь. Внутри кузова кто‑то дико закричал. Это было слышно…

«Минус один, – пронеслось у меня в голове. – Держитесь, парни. Только не сдрейфьте».

Я перевёл взгляд на мост, попытался успокоиться и взять на мушку нового немца. И тут…

Чёрт, Лёва? Почему ты до сих пор ничего не сделал⁈

И тут Лёва наконец ожил.

Всё это время он стоял под мостом, по пояс в ледяной воде, вжавшись в тень свай, – и не мог заставить себя сделать следующий шаг. Мёртвая секунда, вторая, третья, пока немцы уже приходили в себя. Вот это было хуже всего – не промах, а эта его немота.

Потом он всё‑таки пересилил себя. Я увидел, как из‑под моста вылетела первая «колотушка» – М‑24. Граната ударилась о борт грузовика, отскочила и взорвалась прямо в кузове, в скучковавшейся группе солдат. Ударная волна качнула машину, столб огня и дыма взметнулся вверх. Осколки посекли тех, кто пытался спрятаться за колёсами.

– Молодец, Лёва! – прохрипел я сам себе. – Теперь назад!

Но студента повело. После первого взрыва его будто выключило. Вторую гранату он держал слишком долго – стоял в воде и не двигался. Держит в руке «колотушку» и… ничего не делает! Смотрит не на цель, а куда‑то сквозь неё, будто не понимает, где мост, где дорога, где свои, где немцы.