Мужик всё это сказал на русском, и лейтенант, разумеется, ничего не понял. Скривив рожу, он махнул рукой и подозвал к себе одного из солдат, которые стояли у местных, держа тех на прицеле.

– Фишер, ко мне!

Фишер, немолодой уже солдат, опустил свою винтовку и быстрым шагом направился к лейтенанту. За пять метров до Юргенса он приставил руку к головному убору и убрал её, только когда остановился рядом:

– Господин лей…

– Тихо, – Юргенс поднял руку. – Переводи всё, что он скажет, и переводи в ответ.

– Слушаюсь!

Юргенс обвёл взглядом толпу. Женщины, старики, двое подростков. Лица – серые, испуганные, голодные. Только двое стояли наособицу: крепкие, сытые мужики, похожие друг на друга, как два сапога из одной пары. Эти не тряслись. Смотрели спокойно. Цепко.

– Позавчера, – начал Юргенс, и Фишер переводил громко, чтобы слышали все, – в лесу, недалеко от вашей деревни, было совершено нападение на немецких солдат. Убиты люди. Повреждена связь.

Толпа молчала. Но Юргенс видел, как переглядываются женщины, как вздрагивают старики.

– Мы знаем, – продолжал он, – что в лесу скрываются вооружённые русские.

Он сделал паузу, давая словам осесть в их головах.

– Эти люди – бандиты. Они опасны для вас. Если вы поможете им, вы станете врагами Германии.

Староста закивал так энергично, что его шапка чуть не слетела с головы.

– Что вы, господин офицер! – залепетал мужчина. – Мы бы не посмели! Мы законопослушные!

Фишер всё это перевёл, и Юргенс, хоть и был недоволен тем, что его перебили, всё же улыбнулся. После, продолжил:

– Я знаю, поэтому я предлагаю вам сделку.

Он кивнул фельдфебелю Краузе. Тот подошёл к стоявшему у края дороги «кюбельвагену», достал оттуда мешки и кинул их на землю. После Краузе уставился на Юргенса, словно что‑то хотел сказать…

– Покажи им!

По Краузе было видно, что он не хотел выполнять приказ, но ослушаться не посмел. Развязал мешки и показал, что было внутри: мука, соль. В других – сахар и немного консервов.

Глаза женщин загорелись. Один из стариков шагнул вперёд, но Краузе рыкнул, и он отступил.

– Это, – Юргенс указал на кучу продуктов, – для тех, кто поможет нам найти этих людей. Вы знаете лес, знаете тропы. Кто‑то видел следы, кто‑то слышал выстрелы. Того, кто укажет нам дорогу к их лагерю, ждёт награда. Мука, соль, безопасность для его семьи. И… – он сделал паузу, – освобождение от трудовой повинности.

Никто ничего не сказал. Все смотрели на Юргенса… с каким‑то непонятным выражением лиц. А тот, в свою очередь, усмехнулся про себя.

– Но запомните: того, кто укроет их, кто даст им хлеб или воду, кто укажет ложный след, – голос лейтенанта стал громче, Фишер переводил, – ждёт расстрел. Вместе с семьёй.

Староста побледнел и часто‑часто заморгал.

– Господин офицер…

– Молчать! – рявкнул Юргенс. – Я ещё не закончил.

Он обратился к Краузе.

– Фельдфебель, объявите приказ.

Краузе достал из планшета лист бумаги и начал читать по‑немецки, а Фишер переводил:

– Приказ комендатуры. За укрывательство бандитов и их пособников – расстрел. За содействие – награда. Полицаи!

Из‑за угла дома вышли двое мужчин в чёрных куртках, с винтовками. Один из них, молодой, с бегающими глазами, смотрел на землю. Второй, постарше, с грузным лицом, уставился на толпу с откровенной злобой.

– Вот, – Юргенс указал на полицаев. – Эти люди будут патрулировать деревню и лес. Если кто‑то знает что‑то, пусть скажет им или мне.

Он снова повернулся к толпе.

– У вас есть время до завтрашнего утра. Подумайте.

И, развернувшись, пошёл к машине. У «кюбельвагена» он задержался и поманил пальцем старосту. Тот подбежал, семеня, как побитая собака.

– А тебе – отдельное условие, – негромко сказал Юргенс, и Фишер перевёл. – Мешок муки за каждую семью, которая укрывает бандитов или носит им хлеб. За каждую. Лично тебе.

Староста закланялся, прижимая шапку к груди. Юргенс сел в машину, даже не взглянув на него.

Когда «кюбельваген» уехал, толпа начала расходиться. Краузе же даже с места не сдвинулся. Пялился на деревенских, злился на лейтенанта.

Двое крепких мужиков уходили последними – не спеша, вразвалку, будто всё это их не касалось. Полицай постарше проводил их взглядом, сплюнул и вполголоса бросил молодому:

– Видал Кулаковых? Стоят, не чешутся. Им что советская власть, что немец… – он понизил голос. – А ведь Стёпка с Ванькой всю топь исходили, браконьеры. Если кто и знает тайные тропы – так эти двое. Помяни моё слово: без них тут не обойдётся.

Молодой ничего не ответил, только ниже опустил голову.

Уходили все. Все, кроме одного. Мужчина сорока лет, в потёртой куртке, смотрел на кучу муки и соли, валявшуюся на земле, и… Краузе прекрасно понимал, что у того творилось на душе. Мужик был голоден, как и его семья.

Полицай, тот, что постарше, увидел кивок Краузе и подошёл к мужчине:

– Чего встал, Михалыч? Иди, пока цел.

Михалыч вздрогнул, обернулся к полицаю.

– Я… я ничего не видел. Гриш… почему ты…

– Либо так, либо мёртвый, – хмыкнул полицай. – А почему это ты говоришь, что ничего не видел? Может, всё‑таки видел? А⁈ Или знаешь, где прячутся солдаты?

Михалыч быстро замотал головой и через мгновение наклонился и зачерпнул горсть муки с земли. Полицай не остановил его.

– Больше так не делай, – сказал Гриша. – Если вспомнишь что – подойди… не очень‑то мы хотим своих же…

Михалыч кивнул, сжал муку в кулаке и поплёлся к своей избе.

Краузе, наблюдавший за этой сценой, усмехнулся. Нет, этот не предатель, но только пока!

А Гриша ещё долго стоял у плетня, глядя за околицу – туда, где над дальней топью воздух, казалось, едва заметно дрожал. Дым? Марево? Он щурился, щурился… и в конце концов махнул рукой. Показалось.

К вечеру я собрал всех. Не для того, чтобы распределять роли – с этим мы уже разобрались. Повестка дня была другая…

– Все сюда, – скомандовал я, усаживаясь на пенёк у входа в избу. Голос был ровным, командирским, хотя это стоило мне огромных усилий.

Ещё днём я распорядился: Чук – на гать, в дозор. А пленных Янка загодя увёл за баню, подальше от чужих ушей. Обсуждать судьбу людей при самих этих людях – которые, может, понимают каждое наше слово, – я не собирался.

Подошли Зыков, Сидоров, Архип, Петька, Даша и Фрол. Даша встала дальше всех и на меня не смотрела.

– Итак, – начал я, собираясь с силами. – Нужно решать вопрос с нашими пленниками. Три немца: Шрайбер, рыжий связист и раненый мальчишка. Три рта, которые мы кормим из своих скудных запасов. Три проблемы, которые мы тащим на себе. И с этим пора что‑то делать.

– Так убить, и делов‑то, – буркнул Архип. Старик сидел на перевёрнутом ведре, крутя в руках цигарку. – Что с ними возиться? Война, не санаторий! Они пришли на нашу землю, пора бы их в эту землю и закопать!

– Архип прав, – поддержал Зыков. Старшина стоял у избы, облокотившись на стену и скрестив руки на груди. – Пока они живы – они угроза. Связист молчит, но он всё видит и всё запоминает. Раненый… он и так не жилец. Надо ему помочь. А очкарик… – Зыков сплюнул. – Совсем мне не нравится. Слишком часто улыбается!

Тут же вперёд шагнула Даша:

– Вы что, сдурели? – она чуть ли не кричала. – Раненый мальчишка – ему лет семнадцать! Он ребёнок! Остальные…

– Он солдат, – отрезал Зыков. – Солдат вражеской армии, а на войне дети не воюют. Если он надел форму – он взрослый!

– Он ребёнок! – повторила Даша. – Он умирает! Вы что, добивать будете?

– Никто никого добивать не будет, – вмешался я. – Пока.

Все повернулись ко мне.

– Пока? – переспросил Петька.

– Пока – нет, – повторил я. – И вот почему. Первое: Шрайбер. Он язык, формально. Он знает дислокацию своих, знает, где склады, где коммуникации, какие части стоят на фронте. Это информация, которая может спасти нам жизнь. Второе: связист. Он молчит, да, но если мы найдём связь – он нам пригодится! Третье: мальчишка… – я помедлил. – Мальчишка – да, лишний. Но убить безоружного раненого… – я покачал головой. – Это… не сейчас.