– Тебе его жалко?

– Плевал я на немцев, – отрезал Зыков и вдруг замялся. – Тут ещё кое‑что, командир…

Он опустил голову, облизнул губы – явно собирался со словами. И наконец выдал:

– Чук пропал.

Я поднял глаза.

– Пропал?

– Ага… ушёл пацан на северную тропу, проверить, нет ли следов, – и как сквозь землю провалился. Срок вышел с час назад. Я уже хотел было собирать поисковую группу, но, сам понимаешь, людей – раз‑два и обчёлся. Архип с Фролом с рассвета в лесу, травы для тебя ищут. Кого я сниму? Гену с гати?

Хотелось ответить, что нужно подождать ещё час, что Чук – парнишка шаристый, не пропадёт. Хотелось. Но командир, который командует «подождём ещё часок», – это не командир, это надежда на авось.

– Гену с гати не снимать, – я стиснул зубы от боли в конечностях и заставил себя сесть, потом подняться. Шагнул к стене, привалился к ней плечом. – Петька пусть остаётся на НП. Пойдёшь по северной тропе сам, до развилки. Дальше не лезь. Я подстрахую отсюда, у меня ещё…

Договорить я не успел. С улицы донёсся голос Сидорова. Зыков мгновенно развернулся, метнулся к двери, отворил – и на пороге появился сам Гена.

– Командир! – голос у Сидорова был радостный. – Наши! Чук вернулся! И не один!

Я выглянул из‑за спины Зыкова. По лагерю шагал Чук, а следом за ним шла Ганна.

– Ганна? – выдохнул я, не веря своим глазам.

Девушка была… похожа на мертвеца, если честно. Вся в грязи, под глазами огромные мешки, словно она трое суток не спала. Но я чертовски рад был её видеть.

Правда… она одна? Если да, то что с остальными? Твою же…

– Здравствуйте, – прохрипела она, остановившись у крыльца и тяжело дыша. – Еле нашла вас. Если бы не этот, – она кивнула на Чука, – так бы и сгинула в камышах.

– Встретил её за Сухим Логом, со стороны топи, – тут же отчитался Чук. – Шла одна… чуть не пристрелил в тумане, вовремя голос подал.

– Хорошо, что не пристрелил, – Ганна криво усмехнулась, но тут же поморщилась, хватаясь за бок.

Даша, вышедшая на голоса, оказалась рядом раньше, чем я успел открыть рот.

– Покажи.

– Ерунда. Ребро ушибла, через валежник летела, – отмахнулась Ганна. – Воды дайте… и присесть. Есть новости, Стас. Много. И все – плохие.

Даша всё‑таки быстро ощупала её бок – Ганна шипела, но терпела, – поджала губы: «Трещины вроде нет. Потом перетяну», – и лишь после этого пошла за котелком с тёплой водой.

Мы усадили Ганну у скрытого костра. Пила она жадно, большими глотками, вода текла по подбородку, капая на грязную одежду. Я сидел напротив, кутаясь в попону. Зыков стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и сверлил её взглядом. Он не очень‑то доверял тем, кто уходил и возвращался. Для войны это нормально. Доверие здесь стоило дороже золота, и раздавать его направо и налево было чревато пулей в спину.

– Хвоста не было? – спросил старшина раньше меня. – Кто тебя видел по дороге?

– Никто, – Ганна выдержала его взгляд. – Потому и шла трое суток, а не сутки. У Сухого Лога немцы пост поставили: двое, пулемёт, мотоцикл в кустах. Лесовозную дорогу тоже стерегут. Пришлось обходить по самому краю топи, крюк вёрст в десять дала.

Вот оно что. Юргенс запечатывал выходы – аккуратно, по уставу. В топь не суются, но горлышко бутылки держат.

– Рассказывай, – поторопил я, когда котелок опустел.

Ганна вытерла рот тыльной стороной ладони:

– Людей я довела. Осели в Новиках – деревня в трёх километрах к западу от Сухого Лога. Но, Стас… там не сахар. Еды мало, дети плачут, бабы на взводе. За старшую я оставила тётку Зинаиду – баба крепкая, но и она долго не удержит. Они боятся. Считают, что мы их бросили.

– Бросили⁈ – я даже задохнулся. – Мы их, так‑то, от расстрела спасли!

– Страх память короткую делает, – Ганна пожала плечами. – И это ещё полбеды. Миша, тот, что всю дорогу ныл, хочет вернуться и сдаться. Думает, немцы помилуют.

– Идиот, – сплюнул Зыков. – Помилуют! Догонят и ещё раз помилуют. К стенке или в яму – вот и вся милость.

– Вот и я ему то же самое сказала. Да только он там не один такой.

Я потёр переносицу, унимая стук в висках.

– Чук.

– Здесь, командир.

– Будешь связным. Раз в двое суток – туда и обратно. Зинаиде передай: сидеть тихо, как мыши, мы придумаем, что делать. И вот ещё что… – я помолчал секунду. – Миша. Скажи Зинаиде: глаз с него не спускать. Соберётся уходить – пусть вяжут. Не до сантиментов. Один его поход «сдаваться» – и немцы раскрутят его за час. От Миши ниточка потянется к Новикам, от Новиков – сюда.

– Сделаю, – кивнул Чук. Спокойно, по‑взрослому кивнул.

– Дорога‑то между нами надёжная? – уточнил я у Ганны.

– Тропа, по которой я шла. Часа три ходу через болото, если знать. Немцы опушку иногда патрулируют, но в саму топь не лезут.

Чук молча кивнул, подтверждая её слова.

– Я ещё не всё рассказала, – Ганна понизила голос. – Новики – полбеды. Основная беда – Кукуевка.

– Что за Кукуевка?

– Деревня, вёрст семь‑восемь от вас, за грядой. Немцы через тамошнего старосту вынюхивают: нет ли где раненых, не прячет ли кто женщин с детьми, не видел ли кто следов, ведущих к болоту. Староста – трус, а трус опасней предателя: сдаст кого угодно, лишь бы самому уцелеть. Немцы ему муку посулили – мешок за каждую семью, что наших укрывает.

– И желающие найдутся?

– Уже есть. Братья Кулаковы, Стёпка да Ванька. Браконьеры, каждую тропу в округе знают. И звериные – тоже. Люди говорят, сволочи последние: им до других дела нет, маму родную продадут за мешок муки. На них лучше не натыкаться. Узнают, кто вы, – сдадут и не поморщатся.

Стало тихо. Только костёр потрескивал под котелком.

Вот и всё, подумал я. Если раньше угроза была где‑то там, вдали, и у нас было время подлечиться, собраться, осмотреться, то теперь она ходила рядом. Браконьеры, которые знают все тропы. В том числе, возможно, и ту, что ведёт к нашей гати.

– Зыков, – я повернулся к старшине. – Если эти братья начнут шариться по лесу, их надо будет найти и… убрать. Тихо.

– Разберёмся, – коротко ответил тот. Ни один мускул на лице не дрогнул.

А у меня – дрогнул. Где‑то внутри. Легко сказалось, слишком легко. Не немцев. Своих. Двух русских мужиков, которых я в глаза не видел, – за то, что они могут сделать. Ещё не сделали – могут. Я поймал себя на том, что ищу оправдание, и оборвал этот поиск: оправдание лежит у меня за спиной, в погребе, и сопит в чистые тряпки. Если Кулаковы приведут сюда егерей, оно сопеть перестанет. Вот и вся арифметика. Только пусть никто потом не говорит мне, что это было просто.

– Ганна, ты молодец, – сказал я. – Ты для нас сейчас – единственный мостик до большой земли. Отдыхай. Поешь, Петька бульон варил.

– Спать хочу больше, чем есть. И больше, чем жить, – она тяжело поднялась и побрела в избу.

Зыков постоял ещё немного в тишине и ушёл проверять дозоры. А я остался у костра. Хотелось просто сидеть, смотреть на огонь и не думать ни о чём плохом. Хотелось передышки.

Но передышек война не выдаёт. Вести Ганны меняли всё. Отсидеться не получится: кто знает, куда браконьеров занесёт завтра. А глаза у охотников – на месте. Может, не ждать? Ударить самим? Хороший вопрос… Я глядел на костёр и прикидывал варианты.

И тут со стороны погреба раздался голос Даши. Не тихий и глухой, как все эти дни, а живой.

Я повернул голову. Даша шла ко мне – измученная, лицо в саже и грязи, – но походка была другая. Лёгкая.

– Стас. У Веры молоко пришло. Ночью она в себя пришла, глаза открыла, попить попросила. А потом малыш заплакал – и она дала грудь. Он взял. Ест.

– Она… выкарабкается?

Даша не стала кричать «выживут». Она вообще перестала разбрасываться обещаниями.

– Кризис, кажется, переломился, – сказала она осторожно, словно боялась спугнуть. – Ночь покажет. Если к вечеру температура не подскочит – вытяну. Обоих вытяну.

– Спасибо, Даш.

Она посмотрела на меня – и впервые за последние сутки в этом взгляде не было ненависти. Усталость была. Ненависти – нет. Уже что‑то.