Через мгновение туда полетела граната, как мне показалось, с позиции Зыкова, а вот после… боеприпасы в повозке начали рваться. Пулемётные ленты срабатывали, гранаты взрывались одна за другой. Немцы, стоявшие ближе всего к повозке, погибли мгновенно! Их разорвало на куски, раскидало по поляне, а те, кто находился дальше, попадали на землю, закрывая головы руками.

Суматоха стала всеобъемлющей. Крики, топот, взрывы слились в единый оглушающий гул, и, казалось бы, план выполнен, но мы не стали бежать. Враг был раздавлен, дезориентирован, лишён управления. В такие минуты бегство – непростительная роскошь. Их нужно было добивать, иначе они бы опомнились, собрались ну и… дальше – всё и так понятно.

– Огонь! – заорал я настолько, насколько смог.

Я вскинул винтовку. Дистанция, в целом, была плёвая, какие‑то там пятьдесят метров. Через мушку я видел спину немецкого ефрейтора, пытавшегося вытащить раненого товарища из‑под горящих досок. Палец сам нажал на спуск. Приклад ударил в плечо, ефрейтор дёрнулся, выронил ремень винтовки и плашмя упал на спину, увлекая за собой раненого.

Справа ударила винтовка Архипа. Старик косил тех, кто пытался отползти от горящей повозки в сторону леса. А Зыков не стал хвататься за винтовку. Он перекатился к брошенному пулемётному гнезду, где ещё недавно лежал заколотый расчёт, вскинул сошки MG на бруствер и дал длинную. Ствол был заправлен немецкой же лентой. Трофейный пулемёт зашёлся коротким злым лаем, и фигуры, метавшиеся у пожара, посыпались, как срезанные. Свой же пулемёт бил по своим – и в этом была какая‑то особая, тошнотворная справедливость. Лента кончилась быстро, основной запас ушёл вместе с повозкой, но и того, что было, хватило.

Немцы не могли организовать сопротивление. Они метались по поляне, освещённые заревом собственного пожара, превращаясь в идеальные мишени. Некоторые пытались стрелять в разные стороны, наугад. Но из‑за общего шума, этих вот самых взрывов, они были полностью дезориентированы. А мы били из‑за укрытий, по одному. Это была не битва – это была работа. Грязная, механическая, без всякого азарта.

Один солдат, который выскочил из палатки последним, посмотрел на всё происходящее и плюнул на всех. Побежал к опушке, даже не взяв с собой оружие. Архип вскинул винтовку, прицелился и после выстрела бегущий кувыркнулся в траву. Понятно было, что Архип не промазал.

В тот же момент Сидоров метнул гранату в группу солдат, пытавшихся спрятаться за опрокинутой повозкой. В общем, если кого‑то и не убило, то покалечило. Там уже, разберёмся, скольких нужно будет добивать.

Итоговый бой длился всего пару минут, но в моём восприятии он шёл как будто бы час. Время просто растянулось. Двадцать человек. Я не считал убитых – считал собственные вдохи, чтобы не сблевать прямо здесь. Устал, откровенно говоря. Может, дело было в болезни, может, слишком уж динамично всё происходило, в общем…

Когда упал последний немец, на поляне наступило относительное затишье. Остался только треск огня, гулкое биение крови в ушах да тихий, жалобный стон кого‑то из раненых.

Я начал вставать, чтобы осмотреться и сделать следующий шаг, но внезапно, начал заваливаться. Земля буквально ушла из‑под ног и я рухнул на колени, уперевшись руками в мох.

В следующую секунду из груди вырвался кашель: рваный, влажный, с бульканьем. Он рвал горло так, что мне пришлось согнуться в три погибели, пытаясь справиться с этим приступом. Только вот не получалось. Кашель только усиливался, выколачивая из лёгких остатки воздуха. Из глаз потекли слёзы, перед глазами поплыли красные круги.

Когда приступ немного отступил, я сплюнул на траву. Зыков подскочил ко мне, схватил за плечи, помог сесть.

– Командир! – его голос был громким. – Ты ранен?

Я отрицательно покачал головой. Ранение было бы проще. Пулевое или осколочное – это плоть, это можно зашить, перевязать, вынести с поля боя. А это была болезнь. Она выжигала меня изнутри уже сколько времени… и сейчас, когда адреналин отступил, она взяла своё с лихвой.

Остальные тоже подошли. Сидоров стоял чуть поодаль, сжимая в руках автомат, его взгляд бегал между мной и полем боя. Архип молча занял позицию за деревом, контролируя подступы, готовый в любой момент открыть огонь. Фрол и Чук были ближе всех к поляне, понимали, что, если кто‑то встанет или дёрнется, нужно было сразу же стрелять.

Но, даже несмотря на «общую картину», и врага там, в зареве пожара, они всё равно все смотрели на меня, по большей части. Они переживали за меня, ведь я был их командиром, я привёл их сюда, отдал приказ на этот бой. И теперь моё тело сдавало позиции. Лихорадка убивала меня. Если я умру, они останутся без руководства в тылу врага. Хотя…

Тот же Зыков спокойно себе сможет взять командование и вывести людей. Только вот, будет ли он выводить⁈

– Нормально, – прохрипел я, вытирая рот рукавом. – Просто кашель. Нужно осмотреться. Собрать всё, что может пригодиться.

– Тебе нужен врач и лекарства, Стас, – тихо сказал Зыков, не отпуская моё плечо. – Ты весь… горишь, ещё чуть‑чуть, и сам понимаешь, что с тобой будет. Может, ну его всё? Соберём и в деревню?

– Нет, – огрызнулся я. – Помогите встать.

Зыков и Сидоров подняли меня на ноги. Земля качалась под ногами, как палуба корабля в шторм. Ноги стали ватными, колени подгибались, но я устоял. Командир не имеет права болеть. Командир не имеет права умирать. Пока его люди идут за ним, он обязан вести их.

Мы вышли на поляну. Тела немцев лежали в неестественных позах среди воронок и обломков. Некоторые обгорели так, что невозможно было узнать в них людей.

– Фрол, – позвал я сапёра, мотая головой в разные стороны. – Глянь, что там с машиной.

– С какой?

Я повернулся к старику, молча поднял руку и указал на «Кюбельваген», стоявший в тени, под лапником у офицерской палатки. С канавы его было не разглядеть, вот я его раньше и не считал. Фрол обошёл машину кругом, осмотрел колёса, днище, заглянул в моторный отсек.

– Чисто, командир, – доложил он, выпрямляясь. – И бак полный, судя по стрелке. Только вот ключи…

Ключи… я подошёл к тому, что осталось от палатки Юргенса. А там было только тело на кровати, да стол. Всё остальное в какой‑то момент просто сорвало. Посмотрел на этого выродка в нательном белье, всего в крови, и хмыкнул.

Блин, а где они?

Скинул с плеча вещмешок и ещё раз всё перерыл именно в форме. Ключей не было.

– Обыщите убитых.

Ключ вскоре нашёлся. Он был в кармане у того часового, который ходил проверять лейтенанта. Так что я нашёл связку ключей на металлическом кольце со свастикой. Бросил их Зыкову.

– Заводи.

Зыков сел за руль, вставил ключ, повернул. Стартер натужно завыл, двигатель чихнул, рыкнул и ровно заурчал. Звук работающего мотора показался мне лучшим звуком за этот длинный, бесконечный день.

– Работает, – Зыков посмотрел на меня. – Значит, судьба.

Я подошёл к машине и прислонился к борту. Сил держаться на ногах больше не было. Голова раскалывалась от боли, перед глазами всё плыло, но план уже складывался в голове, чёткий, как чертёж.

– Добить раненых, всех до единого. Тела… да смысла прятать даже нет. И так наследили. Оба пулемёта – в машину, короба и ленты, что уцелели, тоже. Такое добро не бросают. Забираем патроны, пайки, оружие – и уходим, – приказал я. – Потом будем решать, что делать дальше.

С телами справились достаточно быстро. В одной из уцелевших палаток нашёлся ящик с консервами. А также чистая форма. Оба MG уложили первыми – они теперь стоили дороже всего остального. После мы загрузили «Кюбельваген» остальной добычей, попортили колёса остальной технике да отъехали все дружно чуть вглубь леса, подальше от поляны, под сень старых елей. Остановились на небольшой прогалине. Я сел на подножку «Кюбельвагена», остальные расположились вокруг.

Я развернул карту на колене, подсветив себя фонариком.

– Смотрите, – я ткнул пальцем в карту. – Вот мы. Их бивак здесь. Высота сто двенадцать. А вот здесь, в сорока километрах западнее – Гродно. Нам туда нужно.