«Чёрт, надо было просто тряпья найти где‑нибудь, да всё обернуть, чтобы не разбилось!»

Почему самые нормальные идеи приходят так поздно?

Гена вставил ключ, повернул. Стартер натужно завыл, захлёбываясь. Один раз. Второй. Мотор чихнул, рыкнул и наконец заурчал, передавая вибрацию на раму. В тот самый момент, когда двигатель только начал набирать обороты, на площади что‑то громыхнуло. До нас донеслась вспышка и ударная волна.

Что это было? Я хрен его знает… Но бабахнуло знатно.

Я инстинктивно втянул голову в плечи, а когда поднял голову и повернулся на шум, увидел, как один из «Хорьхов» на площади горит. Тяжёлый штабной кузов разорвало изнутри. Детали, искорёженный металл, солдаты… разлетелись в стороны.

– Это что же такое… – только успел сказать Архип, как началась стрельба.

Гена задним ходом выбил воротину, машина скатилась в узкий проулок и едва не завязла в каком‑то приямке. Двор был глухим мешком: одни ворота, один выезд – и тот через проулок упирался в площадь. Но Гена с перепугу вывернул не туда – вглубь, к тупику.

– Сидоров, твою мать! – заорал я по‑русски. – Куда⁈ Разворачивай, там глухо!

Гена вдавил тормоз, крутанул руль. Машину занесло, и мы погнали обратно. Другого пути из этой дыры, кроме как на ту самую площадь, не было. Мы вылетели прямо к бою.

В поле нашего зрения попал немецкий офицер, который только что орал на солдат, выстраивая их для облавы. Он вдруг дёрнулся всем телом: его спина выгнулась, фуражка слетела с головы, и он плашмя рухнул на брусчатку.

Гена дёрнул головой, пытаясь понять, что происходит. В этот момент по нашему автомобилю прошлась очередь, после чего двигатель машины затарахтел.

– Не едет! – ефрейтор жал на педали, но было бесполезно. – Стас, она не едет!

Жаль, очень жаль. Видимо, после встречи с солдатами, которые прошли мимо нас, удача от меня отвернулась. В тот же миг, из окон и подвалов, из всех щелей, словно черти из табакерки, посыпались люди. Люди без формы! Ватники, залатанные пальто, кепки, треухи. Они стреляли по растерянным немцам, бросали гранаты, орали что‑то нечленораздельное. Это было внезапно, яростно, и для нас, носителей формы врага… смертельно опасно.

Немцы, уцелевшие после взрыва, на секунду замерли, ошеломлённые, но вскоре взяли себя в руки. Это были солдаты, уже повоевавшие. Поэтому немцы быстро пришли в себя и открыли ответный огонь из‑за уцелевшего «Хорьха», из‑за мешков с песком. За мешками затрещал пулемёт, и первой очередью пулемётчик срубил трёх диверсантов.

Следом один из нападавших – мужик в длинном пальто, стрелявший с крыши сарая, – вдруг выгнулся дугой. Пуля нашла его. Он выронил винтовку, нелепо взмахнул руками и рухнул вниз, ударившись о мостовую.

Я смотрел на этот хаос, и в голове у меня билась одна‑единственная мысль: если мы сейчас просто встанем в сторонке, нам крышка. Обе стороны нас уничтожат. Немцы, если увидят, что мы не стреляем, решат, что мы дезертиры или предатели, и перестреляют без суда. А эти, в гражданке, примут нас за врагов. Наша немецкая форма стала для нас смертным приговором.

Нужно было действовать. Иначе мы бы умерли на этом больничном дворе. А я так и не успел бы принять лекарства, ради которых я вообще поплёлся на эту авантюру.

Чтобы сейчас выжить, хотя бы получить шанс на выживание, нужно было стрелять по врагу. Чтобы это видели диверсанты, чтобы нам дали возможность выговориться и попытаться защитить себя от пули своих же. Они должны были понять, что мы русские.

– К оружию! – заорал я что было сил, хотя голос сорвался на хрип. – Стреляем по фрицам! Хреначим уродов в спину!

Бойцы среагировали мгновенно. Никаких вопросов, никаких сомнений. Зыков вскинул трофейный маузер и тут же снял пулемётчика у мешков. Архип стрелял реже, но по нужным «людям». Сидоров, выбравшись из машины, косил короткими очередями из MP‑40 по солдатам, пытавшимся перебежать к больничке, где лежали мирные люди.

Я тоже вскинул пистолет. Дистанция – плёвая. Немецкий фельдфебель, пригибаясь, бежал к брошенному пулемёту у мешков. Выстрел. Пистолет дёрнулся в руке. Фельдфебель ткнулся лицом в брусчатку, не добежав пары шагов.

И тут меня осенило, что это было. Диверсия. И в некотором роде это спасало нас. Видимо, застрявшие в городе бойцы‑окруженцы вместе с местными узнали, что сегодня будут сгонять и стрелять мирных. Не знаю, как, но они подвели заряд под штабную машину и всем скопом ударили по этой роте, чтобы отбить людей. Грамотно сработали.

Капитан Тарасов лежал за мешками с песком на чердаке больничной котельной. Воздух здесь был спёртым, пах старой золой и железом. В руках он держал трофейную немецкую снайперскую винтовку, «Маузер 98k» с оптикой.

Его группа только что подорвала первый «Хорьх». Заряд под днище они подвели ещё ночью, а провод протянули к чердаку. Они ждали, пока машину запустят и вокруг соберётся побольше солдат, чтобы ударить наверняка. И дождались: замкнули сами, в нужный миг. После взрыва снайпер его группы Валентин снял офицера. И всё… началась бойня.

Тарасов прильнул к окуляру. Квадрат площади, застроенный немецкими солдатами, превратился в самый настоящий ад, потому что его ребята били отовсюду. Но второй «Хорьх» уцелел: второй заряд не сработал – то ли провод перебило, то ли замыкатель отказал…

Самым хреновым было то, что немцы, несмотря на потерю своего офицера, всё‑таки опомнились и начали организовывать оборону.

Нужно было подавить их пулемёт, пока они не скосили всех бойцов Тарасова! Но как только капитан подумал об этом, кто‑то убил пулемётчика.

«Молодцы», – пронеслось в его голове.

Капитан навёл прицел на немецкого фельдфебеля, который, потеряв стрелка на огневой точке, бежал к пулемёту. Палец лёг на спуск… ему нужно было опередить немца.

В этот момент в поле зрения оптики попался «Кюбельваген». Капитан перевёл ствол на пассажирское сиденье и увидел немецкого лейтенанта.

«Сейчас, сука, – подумал Тарасов, – сейчас ты получишь».

Но в этот момент лейтенант вскинул пистолет. Тарасов ждал, что немец будет стрелять по его людям, по окнам, по чердакам. Он уже мысленно примерялся, куда его пуля войдёт в лейтенантский висок.

Но лейтенант выстрелил не в окно. Он выстрелил в спину бежавшего фельдфебеля. Тот кувыркнулся вперёд, так и не добежав до пулемёта.

Тарасов замер. Ствол винтовки чуть опустился.

Лейтенант в машине выстрелил ещё раз, в другого немца, пытавшегося спрятаться за колесом. А с заднего сиденья «Кюбельвагена» начали стрелять другие немцы, из винтовок и автоматов! Но не по бойцам Тарасова, а по немецким спинам.

Капитан в недоумении уставился в окуляр… дело было нечистое. Где это видано, чтобы немцы стреляли в немцев. Он ещё раз посмотрел на человека с пистолетом в руке.

«Форма – немецкая, лейтенантские погоны, машина вермахта…»

В его голове не укладывалось, почему они стреляют в спины солдатам, которые обороняются от группы Тарасова.

Он перевёл оптику, осматривая салон машины. Мужчина на заднем сиденье бил из маузера – часто и зло, словно мстил за всю свою жизнь. Старик с карабином бил экономно, целясь в головы. Они методично расстреливали врага, прикрывая огнём людей Тарасова.

– Капитан! – донёсся снизу голос Лёхи. – Там «Кюбель»! Давай шлёпнем их, пока не уехали!

Тарасов откинулся от прицела. Отодвинул винтовку.

– Не трогать «Кюбель»! – заорал он вниз так, что эхо прокатилось по чердаку. – Не стрелять по машине! Этих немцев брать живыми!

Бой, как говорится, закончился так же быстро, как и начался. Последнего немца я убил ножом. Этот солдат кинулся в нашу сторону, думая, что мы спасём. Он не видел, что мы убивали его друзей, людей… ну и всё в том же духе. Сидоров в этот момент доложил, что перезаряжает оружие, а Архип в это время добивал кого‑то возле больницы. Оберегал мирных жителей.