Рот Евы странно дрогнул и перекосился, она застыла столбом на обочине дороги... На некоторое время испуганной Николь даже показалось, что женщина задыхается.

Телега уже проехала мимо, и даже коровы, неторопливо бредущие туда, куда тянула верёвка, пропылили вслед. А Ева все стояла, странно гримасничая...

Наконец по её лицу потекли слезы, и она, захлёбываясь, заговорила:

– Дай вам Бог… ведь одна нищета сплошная… а малышку-то как жалко...

В замке все прошло не так плохо, как ожидали Николь и Ева. Въехавшую во двор телегу госпожа Милена увидела в окно, но к тому моменту, когда она спустилась на крыльцо, все «виновники преступления» были серьёзно заняты. Ева повела коров на задний двор, чтобы временно разместить их в какой-то сарайке, приговаривая: – Устали, милушки… ну ничего, сейчас я вам сенца свежего накидаю, водички налью, а уж завтра и на выпас выпущу… Абель и вовсе, не обращая внимания на стоящую на крыльце хозяйку, пыхтя, перетаскивал мешки: продукты – в кухню, зерно – куда-то к сарайкам для скота.

Николь, глянув на трагично заломленные брови мачехи, суетливо схватила корзину с курами и побежала догонять Еву, про себя думая: «Ой… пусть лучше без меня наревётся, зато голодать зимой не будут...».

На размещение живности, на срочную латку дыры на дверях, через которую могли сбежать на волю поросята, и прочие хлопоты времени ушло много.

Закончили всё уже в плотных сумерках, и Абель, торопливо подхватив коняшку под уздцы, отправился в деревню. Николь, чувствуя себя не только смертельно замотанной, но и изрядно пропылённой-пропотевшей, медленно вошла в замок и устало устроилась на скамейке в кухне. Через несколько минут рядом присела Ева, чуть вытянув вперёд гудящие ноги, и задумчиво сказала: – А ведь сколь не сиди, а все равно… душу-то она нам вытянет… Госпожа Милена их, разумеется, не дождалась: не могла же она всё это время топтаться на крыльце, глядя на людей, которые её старательно не замечают. Николь понимала, что стоит подняться в комнату, как мачеха начнёт выговаривать и плакать, жалуясь на судьбу. Но сегодня

утомлённость служанки была так велика и заметна, что девушка предложила Еве: – Ты устала, давай я быстро приготовлю ужин, а ты отдохни.

– Господь с вами, барышня Николь! – Ева даже перекрестилась. – Этак ведь госпожа ещё больше осерчает!

– А и пусть серчает, Ева, – раздражённо ответила девушка. – Побольше поплачет – поменьше пописает!

Похоже, горничная никогда раньше не слышала эту туповатую шутку. Она смеялась так, что аж слезы закипели в уголках глаз. Глядя на неё улыбалась и Николь – очень уж неожиданной оказалась реакция горничной.

Насмеявшись, обе занялись делами. Николь принялась нарезать на ужин кусок ветчины, раскладывая его на огромной сковородке и собираясь залить яйцами. Сложила в пиалку творог и щедро плеснула туда мёда, полезла в запасы трав и залила готовую смесь холодной водой.

Ева же, торопливо разложив костерок в плите, притащила большой горшок, в который вылила полтора ведра воды.

– От поужинаете, а потом и водичка тёплая будет: обмыться вам, барышня Николь.

– Спасибо, Ева.

Обе помолчали, видя, что яичница уже готова, и надо идти сдаваться… *** Есть по вечерам всегда садились засветло, но сегодня еда поспела, когда за окном уже стояла темень. Вместе с едой Ева принесла в комнату горящую масляную лампу и, стараясь не встречаться взглядом с госпожой баронессой, торопливо накрыла на стол.

Сегодня ужину, необыкновенно вкусному для них, искренне радовалась только Клементина. Малышка с удовольствием макала кусочки белого хлеба в ярко оранжевый желток и уморительно облизывалась, глядя на плошку с творогом. Попутно она ещё и успевала болтать: – Николь, а вот это что лежит? Оно такое страшное, неужели едят?

– Это инжир. Такой сушёный фрукт, и я думаю, тебе он понравится. Он очень сладкий и полезный.

– А что будет на завтрак?

– Хочешь, я сварю... – Николь с опаской взглянула на баронессу и поправилась, – я попрошу Еву сварить кашу с молоком и мёдом?

– Очень!

– Значит, так и сделаем. Кушай, солнышко, не отвлекайся.

Госпожа Милена ела как будто неохотно, но тем не менее порция в её тарелке исчезла полностью. Молчаливая Ева принесла готовый взвар, разлила по чашкам и так же тихо исчезла. Клементина, наевшаяся впервые за долгое время так, что не пожелала пить взвар, прихватила обе ягоды инжира, которые добавила к ужину Николь, и тихо сбежала вслед за горничной. Девочке явно хотелось расспросить откуда что появилось, почему расстраивается мама и какие ещё непонятные покупки находились на телеге.

За столом в комнате царило тягостное молчание. Масляная лампа сильно чадила, и Николь чуть сдвинула её на край стола, невольно подняв взгляд на мачеху. У той весьма заметно дрожал подбородок, а на щеках поблёскивали две мокрых дорожки от слез. Возможно, в другой день Николь и почувствовала бы себя виноватой, но достаточно большой переход из города, гудящие от усталости ноги, а главное – уверенность, что она всё сделала правильно, вызвали у девушки не чувство вины, а некоторое раздражение.

Молчала баронесса долго, а потом, демонстративно вынув из-за манжета блузки белый платочек, она принялась утирать глаза. Николь не выдержала:

– Что случилось, госпожа Милена? К чему эти слезы?

– Ах, Николь, ты не понимаешь…Твоё приданое прописано в брачном договоре. Когда твой муж возьмётся проверять и сравнивать, что тебе положено по записи, а что ты привезла на самом деле, весь позор падёт на имя баронства де Божель.

– Я, госпожа Милена, понятия не имею, что там будет сравнивать мой муж.

Меня ведь никто не спрашивал, нужен он мне или нет. А только сидеть на деньгах и морить голодом собственного ребёнка – совсем уж дурость. Ну, не досчитается он половины золотых… Тут госпожа баронесса ахнула, широко раскрыла глаза и с паникой в голосе спросила: – Ты что, растратила половину денег?!

– Да господи ты Боже мой! – Николь даже вскочила со своего места. – У вас в эту зиму, а если с умом подойдёте, то и в следующую, будут молоко, яйца, творог и мясо. У вас будут хлеб и дрова… – Ты не понимаешь! – госпожа баронесса тоже встала с места и глядя Николь прямо в глаза начала говорить непривычно резким, каким-то визгливым голосом. – Ты опозорила память покойного отца! Ты дала повод твоему будущему мужу упрекать нас в том… Все это казалось Николь каким-то вымороченным бредом. Злость как нахлынула на нее, так и ушла, оставив только ощущение усталости и раздражения. Она махнула рукой на стоящую мачеху, уселась на своё место и, отхлебнув из кружки, чтобы смочить пересохшее горло, грубо ответила: – Идите вы к черту, госпожа баронесса де Божель… Милена ахнула, села, уткнулась лицом в сложенные на столе руки и зарыдала…

Посыльный, который отвозил письмо графа баронессе де Божель, вернулся неожиданно быстро и с довольно странными новостями.

-- …нищета! Я, господин Шерпиньер, признаться, девицу эту за прислугу сперва принял. А на ужин мне яичницу с хлебом дали. Ни кусочка ветчины, ни крошки бекона! Бедность там такая, что они на завтрак кашу на воде едят. Мебели нет, экипажа нет. Ни слуг, ни одежды, ни еды… О том, что невеста графа бедна, секретарь уже знал. Но то, что рассказывал гонец – слишком уж напоминало собственное детство месье Шерпиньера.

Он слегка нахмурился, глядя на стоявшего перед ним на вытяжку гонца и, строго постучав пальцем по столу, весомо предупредил: -- Андрэ, я не зря выбрал тебя в качестве собственного помощника.

Надеюсь, тебе хватит ума не сплетничать о будущей графине. Вряд ли господин граф будет снисходителен, если начнутся грязные разговоры за спиной. Ты меня понял?

Отпустив гонца секретарь начал размышлять о том, как сделать так, чтобы будущая жена графа не испытывала к нему, Гаспару, чувства ненависти: «Кому приятно, когда этакое унижение посторонние видят! А бабы – они обычно сердобольные. Если сейчас все аккуратно провернуть – она благодарна будет. А ежели её перед всей охраной на посмешище выставить – тут уже совсем другое будет отношение. А так… Глядишь, когда и заступиться перед графом за меня, все ж таки она ему жена будет, а не просто девка…» *** К большому неудовольствию Андрэ, отправляясь с визитом вежливости в баронство месье де Шерпиньер приказал помощнику занять место кучера.