-- Это – подорожные бумаги. То есть, разрешение от королевской канцелярии на возвращение в ваши земли. Но обратите внимание, госпожа графиня, – барон слегка нагнулся над сидящей женщиной и, прикрыв глаза, незаметно вдохнул слабый аромат пудры с нотками жасмина и запах самой Николь – свежий, яркий и молодой, как спелое яблоко. Этот запах дурманил ему голову, и взять себя в руки оказалось совсем не просто. – Здесь есть приписка от секретаря, заверенная малой королевской печатью.

Видите? Его величество настаивал, чтобы я лично проверил отряд вашей стражи.

-- Господин барон, капрал Туссен – человек, которому я доверяю полностью. Он вполне может… -- Госпожа графиня, я не могу спорить с королевскими указаниями.

Николь с трудом удержалась, чтобы не фыркнуть. Этот сухарь-барон, всегда действующий чётко, как знаменитые шванские часы, что украшали кабинет мужа, давил своим присутствием. И хотя мадам Жюли утверждала, что барон относится к ней со всей возможной деликатностью, самой Николь было сложно смириться с тем, что барон знает о ней так много.

«Что ж, хочется ему проверять солдат – на здоровье. Лишь бы побыстрее отпустили отсюда…» -- А вот это, госпожа графиня, письмо, написанное лично его величеством.

Николь развернула лист плотной, шелковистой бумаги, и прочитала с десяток обтекаемых и гладких фраз.

«Его величество сожалеет о том, что не может пригласить меня во дворец… и бла-бал-бла…и выражает желание назначить мне консультанта – барона Андре де Сегюра.» -- И что это значит, господин барон? Вы собираетесь поселиться в замке и давать указания сенешалю?

-- Боюсь, мадам, у меня не будет столько времени. Но по приказу его королевского величества я буду появляться в ваших землях раз в полгода и следить, чтобы все налоги были уплачены, а сенешаль не обворовывал вас.

В остальном вы вольны распоряжаться в замке так, как сочтёте нужным.

«Господи! Этот зануда и сухарь будет постоянно мотать мне нервы!» * * * Хотя Николь и получила разрешение покинуть столицу, но оставались ещё не завершённые дела, и потому графиня была вынуждена отложить отъезд в собственные земли почти на месяц.

Из этого месяца три дня ушло на то, чтобы пришёл в себя Гастон Шерпиньер. Эти дни бедный секретарь отлёживался в постели после ужасных испытаний в тюрьме и, под вздохи горничных, с аппетитом ел, много спал и не пренебрегал целебным грогом на вентерском вине, который самолично готовила для него мадам Жюли.

Со слов барона Сегюра Николь знала, что в общей камере месье Шерпиньер провёл всего два первых дня, а потом был переведён в отдельную. Узники в тюрьме сидели всякие, в том числе бывали и высокородные, и потому некоторая часть тюремных камер была оборудована достаточно прилично.

Со слов того же барона, камера Шерпиньера больше всего напоминала комнату в придорожном трактире средней руки.

-- Не стоит волноваться, госпожа графиня. Там есть удобная кровать, стол со стулом и собственный камин. Даже небольшое окно, хоть и забранное решёткой. Я распорядился, чтобы еду вашему секретарю носили из трактира и через день его посещает брадобрей… И всё же, зная слегка трусоватую натуру месье секретаря, Николь прекрасно понимала, что даже такая камера для него – тяжёлое испытание и потому позволила ему несколько дней понежиться во внимании домашних. Кроме того, она знала, что увольнять бедолагу не станет, так как в целом он человек очень не глупый и исполнительный, а идти ему всё равно некуда.

Через несколько дней, когда месье Шерпиньер устал изображать из себя жертву тюремщиков, он, наконец, встал со своего ложа, и занялся делами.

Ещё через день две кареты выдвинулись в сторону земель баронства Божель.

Телегу брать не стали, чтобы не растягивать обоз, но обе кареты были загружены по максимуму. Капрал Туссен, прошедший не только проверку у барона де Сегюра но и получивший звание капитана охраны сопровождал крошечный кортеж лично.

За всё это время Николь не имела никаких сведений из баронства и страшно переживала о том, как там живёт малышка Клементина. Из всех людей, оставшихся в баронстве, девочка была самой незащищённой. Если Абель и Ева привыкли к тяжёлой жизни и умели выживать на сущие гроши, а баронесса страдала исключительно в силу своей дурости, то Клементина была ещё слишком мала, чтобы уметь выстраивать собственную безопасность.

У Николь имелся чёткий и разумный план. Она вовсе не собиралась поднимать земли разорённого баронства, тем более, что и земель-то там толком не было. Но вот обеспечить старикам сытую и спокойную старость, а Клементине – нормальные условия жизни, было в её силах. Именно этим она и собиралась заняться в баронстве.

Проблема была в самой баронессе. Что делать с ней? Оплачивать ей прислугу, сервизы, туалеты и прочие глупости Николь не хотела – у неё самой в графстве к весне ожидался голод. Но как с этим справиться – она способ нашла: за время поездки в баронство драгоценности графини де Монферан будут проданы в Парижеле с торгов, а вырученные деньги Николь собиралась вложить в зерно и частично – в живность. Тратить же серьёзные суммы ещё и на поддержание капризов мачехи ей казалось неразумным, и брать к себе -- сильно нехотелось.

Кроме того, помня, что старый замок – скопище сквозняков и холода, Николь сильно опасалась всевозможных болезней. За эти полтора года её замужества малышку Клементину вполне могли угробить неподходящие для жизни условия. Поэтому обе кареты и охраняющие их вояки ехали почти без остановок – графиня очень торопилась.

До баронства добрались за рекордные пять с половиной дней. Уже при въезде в замок у Николь слегка отлегло от сердца: пусть двор и был заметён снегом, но видны были протоптанные тропинки, а на крыше замка дымили целых две трубы.

«Значит, по крайней мере, с дровами у них всё нормально. Хотя бы не мёрзнет малышка…» Кареты пришлось отставить за оградой замка: кони просто не протащили бы экипажи через мощные сугробы. Но хорошо протоптанная тропинка позволила Николь и Сюзанне, а также сопровождавшему их месье Шерпиньеру добраться до дверей и постучать. С ними прошёл только капитан Туссен, солдат пока оставили у карет.

Открыли небыстро, и некоторое время Ева недоумённо морщила лоб и щурила глаза, пытаясь понять, как на крыльце оказалась эта дама в роскошных мехах.

– Ева, ты меня не узнаёшь?

– Ох, ты ж господи! Барышня Николь! Неужели вы?!

– Я, Ева, я! – от неприкрытой радости, которая появилась на лице старухи, у Николь почему-то защипало глаза, и она почувствовала облегчение, видя, как улыбается служанка. Если бы в замке случилось что-то серьёзное – вряд ли бы служанка так радовалась.

– Ну, проходите скорей, госпожа… чего стужу-то напускать?

* * * Оказаться в доме, где она очнулась первый раз и пыталась освоиться в этом мире, для графини де Монферан оказалось тем ещё испытанием.

Клементина, почти такая же худенькая, но уже заметно вытянувшаяся, с визгом повисла на шее у Николь под неодобрительным взглядом матери.

Баронесса была рада приезду падчерицы, но при этом страшно переживала за то, как отнесётся к её убогому дому такой важный господин как месье Шерпиньер: в её памяти секретарь остался представителем могущественного и влиятельного графа. Помня трепетную натуру мачехи, Николь ещё в дороге предупредила Сюзанну и секретаря о том, что рассказывать о странном положении графини не стоит ни в коем случае.

– Иначе, месье, мы будем вынуждены выдержать целую бурю слёз, вздохов и кошмарных прогнозов будущего. Достаточно сказать, что муж отпустил меня повидаться с роднёй.

Именно поэтому и первый семейный ужин прошёл сравнительно спокойно.

По просьбе Николь мачеха допустила за стол с гостем даже собственную дочь, взяв с Клементины обязательство вести себя максимально скромно, вопросов не задавать и рот не открывать.

На стол щедро было выставлено всё, что Николь привезла с собой, в том числе и зимние груши и яблоки, на которые весь ужин косилась Клементина. А беседа за столом текла самая что ни на есть светская… Николь пришлось рассказывать о том, как обставлены её покои и сколько у неё туалетов, какие украшения ей дарит муж и на каких балах она бывала; особо подробно – о визитах к принцессе Евгении и танце с Франциском. И ещё множество других совершенно неважных глупостей.