А Клод де Монферан злился и не понимал, каким образом провалилось дело. Разумеется, в силу самоуверенности ему даже в голову не пришло, что жена в чём-то смогла разобраться. И сейчас он изливал своё раздражение на секретаря: -- Я лично расписал план дороги и обозначил места, где моя жена могла бы переночевать в безопасности, не испытывая нужды в какой-нибудь мелочи.

Я очень тобой не доволен, Гаспар. Это было простое задание, которое ты провалил, как последний болван! Теперь, что касается вас, мадам… – он холодно оглядел жену и поинтересовался: – Что такое произошло с вами, мадам, что вы пытались вломиться в королевский дворец как какая-нибудь торговка?! Не получив приглашения, не подобрав приличной к траурному моменту одежды, позволив себе выглядеть как деревенщина и тем самым позорить моё имя! Что ж, дома я разберусь с вами!

Состояние у Николь было почти предобморочное. В том, что она всё поняла правильно, она не сомневалась. В том, что секретарь расколется, когда граф начнёт допрашивать – тоже.

«Он не плохой человек, но слишком слаб и труслив… Стоит мужу рявкнуть на него или замахнуться – он тут же расскажет всё. И этим погубит не только себя, но и меня…» Очевидно, похожие мысли терзали и самого месье Шерпиньера -- он был бел, как дорогое полотно, потому что даже граф брюзгливым тоном заметил: -- Ты трясёшься как старая болонка, Гаспар. Я всегда знал, что ты туп, но единственное, чего я требовал – точно следовать моим указаниям. Не надейся, что наказание минует тебя! И никакой обморок тебе не поможет!

В этот момент карета вдруг начла тормозить, а с улицы послышались какие- то окрики и разговоры. Граф недовольно приподнял сломанную углом, как у клоуна, левую бровь, открыл задвижку к кучеру и рявкнул: -- Ну, что там ещё такое?!

Ответа от кучера не последовало, но карета всё же остановилась и буквально через несколько мгновений дверь в неё распахнулась. И Николь, и месье Шерпиньер, которые получили крошечную отсрочку, с удивлением рассматривали сидящего на прекрасном вороном коне мужчину в мундире гвардейского офицера.

-- Ваше сиятельство Клод де Монферан? – уточнил офицер.

-- Да, я граф де Монферан! Как вы посмели… Офицер отъехал куда-то в сторону, уступая место молодому человеку в тёплом плаще без знаков различия, умело управляющему серой тонкогой кобылкой. Похоже, этого всадника граф знал, потому что заговорил уже гораздо более спокойным тоном: -- Барон де Сегюр? Я конечно рад видеть вас, ваша милость, но всё же прошу прощения – я тороплюсь!

-- Выйдите из кареты, граф, – голос барона прозвучал спокойно и очень холодно.

-- Что… что за глупости, де Сегюр?! С чего вы решили… -- Выйдите из кареты, граф де Монферан. Именем короля, вы арестованы!

Некоторое время граф ещё пробовал возмущаться и требовать прекратить глупую шутку, но в дверях кареты встали два королевских гвардейца, а барон, не слезая с лошади пообещал применить силу и Клоду де Монферану пришлось покинуть карету.

Ему подвели коня, а поскольку никто не позаботился захлопнуть дверцу экипажа, то и Николь, и секретарь таращились на это зрелище, не понимая,

что делать дальше. Всадник на серой кобыле слегка нагнулся и вежливо сказал: -- Госпожа графиня, с вашего позволения я сегодня нанесу вам визит. Мне требуется задать вам несколько вопросов. В какое время вам удобно будет принять меня?

Почему-то на этом моменте нервы бедного Гаспара де Шерпиньера не выдержали и он с тихим вздохом отправился в глубокий обморок, буквально сползая с сидения к ногам растерянной графини.

В городском доме Николь пришлось пробыть почти месяц. За графом обнаружились какие-то серьёзные грехи помимо «скромного» желания остаться вдовцом, о которых Николь подробно так и не рассказали.

Суровый барон де Сегюр, который проводил с ней несколько бесед, слегка намекнул, что речь идёт об измене короне и тут же торопливо добавил: -- Не стоит пугаться, госпожа де Монферан, -- вас эти подозрения не коснутся. И принцесса Евгения, и его королевской величество Франциск абсолютно уверены в вашей невиновности, и оба сожалеют, что по некоторым причинам путь во дворец в этом сезоне вам закрыт.

-- Господин барон, но что будет с месье Шерпиньером? Вы забрали его уже больше недели назад и я ничего не знаю о бедняге.

Барон чуть нахмурился и холодно уточнил: -- Он был вашим… э-м-м-м… был вашим другом? – слово «другом» прозвучало в его устах двусмысленно и не слишком прилично, и Николь разозлилась.

-- Вы придумываете глупости на пустом месте, барон! Месье Шепиньер был служащим моего мужа и старался лишний раз не обижать меня, а также давал полезные советы. Я не могу остаться равнодушной к его судьбе, потому что больше о нём никто не побеспокоится. А я ему благодарна уже

хотя бы за то, что именно он советовал обратиться за защитой к принцессе Евгении, и только поэтому я до сих пор жива.

-- Не гневайтесь так, графиня. Ваш Шерпиньер кое-что знает, но ни в чём серьёзном не замаран. Я позабочусь, чтобы его до конца следствия перевели в отдельную камеру, раз уж вы так защищаете собственного слугу.

-- Он не мой слуга, господин барон, он секретарь графа.

-- Не хочу показаться излишне болтливым, графиня, но думаю вам стоит понять, что Клод де Монферан останется вашим мужем чисто номинально.

По просьбе принцессы Евгении этот мерзавец избежит казни просто потому, что является вашим мужем. Публичная казнь, как вы понимаете, вызовет повышенный интерес и море сплетен, а ваше имя будут трепать на каждом углу. Поэтому мой вам дружеский совет: не стоит оставаться в Парижеле, привлекая к себе внимание. Суд над графом немного задерживается, чтобы мы успели собрать всех его сообщников. Но вы спокойно можете вернуться в свои земли и жить там. А если уж вам очень хочется дворцовых увеселений, то в Парижель стоит вернуться через пару лет, когда всё уляжется.

Этот педантичный, занудный и дотошный барон почему-то сильно раздражал Николь. Он лез буквально в каждую щель и записывал в свои бумаги даже совершенно не нужные с её точки зрения подробности: как муж встретит её, как обращался с ней, как она, графиня, вынуждена была терпеть рядом любовницу мужа и так далее.

Во время бесед Николь ни разу не врала, но вспоминать побои было довольно унизительно, однако, барон требовал подробностей. Хотя иногда Николь казалось, что ему самому эти подробности встают, что называется, поперёк горла. Однако он все писал, писал и писал, а она без конца отвечала.

*** Только Сюзанна, да вернувшаяся в графский дом мадам Жюли дружно вздыхали по барону, наперегонки нахваливая его: -- Всё же он очень милый и любезный!

-- Сюзанна! Не вижу, где ты замечаешь любезности за этим бароном! – Николь морщилась, вспоминая почти ежедневные длительные беседы с де Сегюром.

-- Госпожа графиня, смею вас заверить, барон де Сегюр необычайно любезен и покладист с вами, -- вмешивалась мадам Жюли. – Вы, госпожа графиня, просто не понимаете, насколько велики его полномочия. Он мог бы для собственного удобства потребовать заключить вас в камеру и беседовать там в удобное для него время. По сути, в данный момент вы – жена государственного преступника и я даже не представляю, госпожа графиня, какой ангел-хранитель оберегает вас столь тщательно.

Против дуэта компаньонки и камеристки Николь выстоять не могла, потому замолкала, но в глубине души продолжала злиться на барона: она искренне не понимала, что именно он хочет получить, слушая о побоях и скотстве графа. Впрочем, когда неожиданно спевшиеся мадам Жюли и Сюзанна обсуждали внешность барона, она не спорила, потому что внутренне была согласна с ними – красивый мужик. Даже небольшой шрам на левой скуле не уродовал его, тем более, что был он не единственным: пара шрамов украшали крепкие кисты барона, а ещё один виднелся из-под воротничка мундира прямо на шее и хотя был он самым тоненьким, но явно – самым пугающим.

Несмотря на все эти «заштопанные» места барон действительно был по- мужски привлекателен: с хорошей фигурой, широкоплечий и высокий.