Разумеется, озвучить эту причину вслух мадам не могла, а потому и первую оплеуху, и все последующие Мария получила с формулировкой – за воровство. К счастью, мадам Лекок даже не представляла, насколько она была права.
В целом, устраивая всю эту историю, чтобы привлечь внимание графини, Мария была готова к тому, что опекунша будет злиться. Просто, в силу неопытности, не смогла оценить насколько будет велик этот самый гнев.
Баронесса не поленилась устроить обыск в комнате Марии и даже ощупала её одежду лично, проверяя, где спрятаны наворованные деньги. Вслух же баронесса корила себя за то, что доверяла «маленькой мерзавке», и не проверяла каждый счёт сама.
Обыск Мария перенесла спокойно, зная, что опекунша ничего не найдёт: деньги давно и надёжно были спрятаны вне комнаты и даже вне квартиры, под удачно расшатанным кирпичом из стенной кладки старого дома.
Сколько бы не гневалась мадам Лекок, но бросить посещать общество графини она никак не могла себе позволить: кошелёк старухи был одним из источников доходов всей семьи и пренебречь этим золотым ручейком мадам Жозефина никак не могла.
Зато она могла позволить себе посадить строптивую нахалку на хлеб и воду.
Дело в том, что демарш собственной воспитанницы мадам Жозефина оценила не слишком серьёзно, подумав, что у девчонки была какая-то старая заначка и она просто решила выпендриться перед графиней, в расчёте на некие милости. И только по причине непонимания баронессой Лекок поступка опекаемой в следующий выходной бледная от недоедания Мария послушно сопровождала опекуншу в церковь.
Сидеть на хлебе и воде Марии сильно не понравилось, кроме того, изрядная доля ненависти к властной опекунше оказалась очень хорошим советчиком: прогуливаясь после службы в обществе старухи-графини, бедная Мария упала в голодный обморок.
И хотя девушка слабым голосом говорила о том, что ей не нужна помощь и ничего страшного не случилось, что она, Мария, сама виновата во всём, и
что дорогая мадам Лекок, наказавшая её совсем-совсем зря, вовсе не виновата; это самой Марии не хватило смирения и любви к ближнему...
Разгневавшаяся графиня, бросив суровый взгляд в сторону перепуганной баронессы Лекок, предложила бедной сиротке переехать в её дом: -- У меня есть скромная, но приличная комнатка для вас, юная баронесса, -- тут графиня кинула ещё один гневный взгляд на опекуншу Марии, от которого у означенной мадам возникло болезненное ощущение пустоты в желудке и сердце зачастило так, что побагровели щёки. – Я думаю, что ваша опекунша не станет возражать против такого решения… – уже не глядя на госпожу Лекок продолжала графиня. – Мы можем поехать ко мне прямо сейчас, а за вашими вещами, милая, я пошлю лакея… *** Пустая комната в доме графини оказалась совершенно очаровательной: по приказу её светлости на чисто вымытом окне возникли тончайшие кисейные шторы и солидные голубые бархатные портьеры, на чисто вымытом том полу появился пушистый ковёр, на столике у окна как бы сама собой материолезовалась белоснежная скатёрка, в подсвечнике – свечи белого воска, кровать оказалась убрана вышитым бельём и белоснежным пикейным покрывалом, а в камине почти сам собой разгорелся огонь.
Всё это время гостья и хозяйка дома провели в скучно, но богато обставленной гостиной, за пирожными и бокалом лёгкого вина для ослабленной сиротки. Мария вела свою партию безукоризненно! Ни одного дурного слова о своих опекунах или знакомых, зато лёгкая морщинка между красивых тёмных бровей появлялась каждый раз, когда речь заходила о тех, кто был к ней не слишком милостив.
Графиня только вздыхала, понимая, как тяжко было жить бедной девушке среди людей богатых, но слишком чёрствых. Она присматривалась к юной баронессе и понимала, что нашла чистую, скромную и невинную душу, которая своим теплом вполне способна согреть её последние уходящие годы. Любуясь своей подопечной, графиня мысленно клялась устроить её судьбу наилучшим образом.
Мария так никогда и не узнала к каким именно средствам прибегала графиня и что за разговоры она вела с господином Жофруа де Фегюрне, но
через некоторое время означенный господин стал нередко являться к обеду, как бы сопровождая свою троюродную вдовствующую сестру – госпожу Бюлле.
Обеды эти всегда проходили монотонно, но благодаря прекрасно накрытому столу и отличному повару графини барон Жофруа никогда не скучал там, снисходительно слушая спокойные дамские беседы.
К весне было объявлена помолвка барона Жофруа де Фегюрне и юной баронессы Марии Эстреллы Алеоноры де Аржален.
Одним из огромных плюсов старика-барона в глазах его молодой и невинной невесты было то, что господин Жофруа являлся почётным членом каких-то там комиссий и, в силу этого самого почётного членства, получал приглашения на все официальные мероприятия двора.
Для Марии главным было даже не то, что эти самые служебные месте приносят жениху определённый и вовсе не плохой доход. С её точки зрения оказаться молодой очаровательной женой старого мужа – несомненный плюс в построении придворной карьеры. Деньги деньгами, и Мария вовсе не собиралась отказываться от положенного ей после смерти мужа наследства, но гораздо больше она жаждала завязать нужные связи, посещая придворные мероприятия. Нужные, разумеется, не кому-то там, а ей самой.
*** За две недели до Рождества состоялось скромное венчание в соборе Святого Себастьена, небольшой ужин для избранных гостей и новобрачные удалились в пригородный дом графини на медовую неделю.
Своего мужа Мария, разумеется, вовсе не любила. Девушка вполне целенаправленно выбрала его как ступеньку для собственного возвышения, но только огромная сила воли и железные нервы помогли ей пережить эту самую медовую неделю и не сорваться: заполучив в постель молодое тело барон вдруг, почувствовал себя странно помолодевшим… Мария сжимала зубы и терпела, часто-часто напоминая себе: «Через две недели меня представят королю!»
*** Представление новобрачной его королевскому величеству прошло для Марии как в тумане. Она мало что запомнила и разглядела от волнения, кроме сальных взглядов друзей собственного мужа. Впрочем, стиснув зубы до того, что начинали болеть мышцы лица, она улыбалась всем и каждому, пытаясь узнать и запомнить кто, есть кто при дворе.
И надо сказать, судьба не оставила её старания без награды: одна из дам, с которой её знакомили, через два дня нанесла визит новой баронессе де Фегюрне. Мадам Анита де Вотер была именно тем человеком, который необходим был новичку при дворе. Не слишком богатая и не слишком умная вдова больше всего на свете обожала сплетни и информация, которой она делилась щедро и безвозмездно, оказалась для честолюбивой девушки ценнее золота.
Визиты мадам де Вотер не слишком нравились мужу Марии и молодой женщине пришлось изворачиваться, чтобы принимать у себя в доме новую приятельницу, но при этом не раздражать мужа.
-- Ах, мой милый Жофруа! Мадам де Вотер, конечно, немного простовата и не так умна как ты, мой дорогой, но ведь и я умна не так, как ты! -- она ласково улыбалась сопящемуц старику, добиваясь ответной улыбки. -- Мне иногда чуть-чуть нехватает всяких женских глупостей, милый. А мадам так умеет развлечь меня...
-- Бог с тобой, дорогая... -- чуть морщась, сдавалс барон. -- Но я, пожалуй, уйду к себе. У меня разболится голова, если я буду слушать её трескотню!
-- Ступай, дорогой. Я приду к тебе сразу же, как освобожусь. И почитаю тебе перед сном вслух...
Мария ценила сплетницу гораздо больше, чем показывала, так как, к её сожалению, муж не слишком любил посещать придворные мероприятия и увеселения и часто отказывался присутствовать, ссылаясь на старость и здоровье. Мария заметила, что дорогой Жофруа, как она называла мужа на людях, соглашается поехать ко двору только в том случае, если на мероприятии предполагается угощение.
Это несколько нарушало планы самой Марии, но первое время она вынуждена была мириться, так как никакой реальной власти над бароном у неё пока не было.
