И вот тут уже я порадовался, поскольку, уходя, услышал то, что явно не предназначалось для моих ушей, если бы я знал османский. Оказалось что о вакфе наводили справки, также дервиши текке ходили в Галату, разговаривали и с гончаром и с владельцем караван-сарая, и даже заглядывали в католическую церковь. Что они рассказали потом самому шейху я не успел услышать, поскольку не мог больше оставаться внутри, а потому пошёл на улицу.

«Нужно будет решить несколько важных вопросов и несколько второстепенных, — думал я, ведя обратно к медресе Панурга, — самое важное, нужно обсудить с Абу Яхья кого можно привлечь для помощи мне, поскольку это явно будет не последний вызов с кофе, второе, мне самому нужно будет проработать ценообразование за сам вызов и оказание услуги по варке кофе, а не продажи самих зёрен, чего в принципе нельзя было нам сделать в Константинополе, не навлекая на себя гнев различных цехов аптекарей, торговцев и прочих завистливых людей. Я изначально так и планировал делать, но не думал, что это произойдёт так быстро, учитывая сколько времени нам потребовалось, чтобы просто получить два разрешения. Теперь же, всего два знакомства с мухтасибом Мустафой Челеби и шейхом Ахмедом открыло нам те двери, в которые мы раньше столько времени безрезультативно долбились головой».

Покивав своим мыслям, остальное я решил уже сделать сам, поскольку это были просто мелочи: переделать корзину, чтобы брать собой воду и мыло для демонстративного мытья рук до начала всех процедур, углубить и переделать подвал, в котором можно будет хранить купленный зимой лёд, только для самых богатых клиентов, чтобы бросать его при них в воду при приготовлении кофе, ну и, пожалуй, заказать ещё чашек, чтобы больше никогда не приходилось мыть их при гостях. Всё должно выглядеть безупречно, дорого и достойно знатного дома, чтобы цена за каждый вызов кусалась, и меня к себе, когда таких вызовов станет больше, могли позволить позвать только и правда богатые или знатные люди.

С этими мыслями, а также обдумывая будущее улучшение подвала, который опять придётся копать мне, я и побрёл к медресе, чтобы забрать кувшины.

Когда я вернулся домой и разгрузил пустые кувшины, затем почистил и покормил ослика, Абу Яхья уже с тревогой ждал меня, вместе с греком, я лишь кратко сказал что всё прошло хорошо, денег я не взял, как мы и условились с ним ранее, и сегодня вечером пойду как обычно в текке, не став обсуждать при Ставросе ничего про случившееся. Отец это понял и кивнул, сказав, чтобы я как отдохну, сразу отнёс деньги за телятину в караван-сарай, поскольку доверие конечно хорошо, но деньги любят счёт.

Как я не был уставшим, но тут же сказал, что отнесу их сейчас и пошёл к концу нашего квартала, чтобы отдать деньги, поскольку Абу Яхья был прав, долги нужно было отдавать сразу.

Когда я вошёл в знакомое помещение, ко мне тут же бросился Хаджи Ильяс, схватив за руки и возбуждённо спрашивая, где я был сегодня утром?

— Господин Хаджи Ильяс, — удивился я его реакции, — что случилось? У вас неприятности?

— Нет! Наоборот! — он изумлённо качал головой, — представь себе, нам в квартал недавно назначили нового кадия, поскольку старый пошёл на повышение, и десять минут назад прибыл янычар, попросив меня приготовить для господина кадия мясной бульон из той телятины, из какой я делал это утром. А я утром только тебе её делал! Откуда он мог узнать об этом⁈

Я изумлённо на него посмотрел, а потом вспомнил, что действительно в доме мухтасиба отмечали какое-то повышение.

— Думаю я знаю, господин Хаджи Ильяс, — улыбнулся я успокаивающе хозяину караван-сарая, — сегодня я готовил лекарство для господина Мустафы Челеби, он мухтасиб из квартала Хайдар, у него были гости, которых я угостил перед подачей лекарства, вашим замечательным мясным бульоном. Других вариантов я не вижу, как он мог узнать о нём.

Глаза у Хаджи Ильяса тут же загорелась, он закачал головой и стал быстро говорить.

— Ты даже не представляешь Инико, что для меня значит, что господин кадий заказал еду себе с моей кухни! Ты понимаешь, Инико? Новый кадий ещё не успел никого принять, а уже послал янычара именно ко мне! Да вечером вся Галата будет гадать, почему он выбрал мою кухню!

— Помните, господин Хаджи Ильяс, что вы сказали тогда, когда пришли к нам в дом, когда сами предложили участвовать в готовке яды для студентов медресе Зейрек? — с улыбкой сказал я, видя, как он одновременно польщён и горд таким доверием, — «Благочестивое дело всегда приносит добрую славу, а добрая слава рано или поздно окупается». Похоже благочестивые дела начали окупаться для вас.

Глаза хозяина караван-сарая расширились, он метнулся на кухню и принёс несколько кусочков халвы, судя по виду и цвету не обычной мучной, а кунжутной.

— На, угостись, — с улыбкой вручил он мне дорогую сладость, — спасибо Инико, что не забыл про меня, старика.

— Господин Хаджи Ильяс, как можно? — вскрикнул я, с благодарностью и поклоном, беря и правда дорогую сладость, которую мы официально не могли себе позволить купить.

— Жду тебя завтра утром, как обычно, — закивал он, беря мои деньги за телятину и прощаясь.

Вечером я занимался в текке привычными делами, приставив лестницу к стеллажам и крепил купленные на личные деньги бирки с номерами рядов и номерами полок, а затем, высунув язык для показного усердия, распределял на уже размеченные места свитки, которые пока ещё все лежали по кучкам на полу. Все дервиши уже знали, чем я занимаюсь, шутили, что после моей работы никто больше и никогда не найдет в библиотеке шейха Ахмеда никакой документ, а я огрызался и отвечал, что в том месте, где я подсмотрел эту организацию, всё работало, так что должно работать и тут, а вместо того, чтобы отвлекаться меня, уважаемые дервиши пусть лучше кофе себе нальют и погрузятся в ночные молитвы, причем чем усерднее и дольше, чем будет лучше для библиотеки.

Мужчины смеялись, подходили к кувшину, сами набирали себе сколько кому было нужно, поскольку рядом стояла корзина с чистыми глиняными стаканчиками, и каждый брал себе новый, после чего расходились и рассаживались, готовясь к длительным ночным бдениям.

Под тихое бормотание молитв и, главное благодаря тому, что меня никто не отвлекал, работа пошла быстрее и я закончил то, что сегодня запланировал. Спустившись с лестницы, я повернулся и наткнулся на внимательный взгляд шейха Ахмеда, который оказывается наблюдал за моей работой.

— Мой шейх, добрый вечер, — я скромно улыбнувшись, поклонился ему, держа в руках неиспользованные пока бирки.

— Добрый Инико, добрый, — он тоже улыбнулся и покивал головой, показав на стеллажи, личной библиотеки, — я уже начинаю сам волноваться, чтобы твоя задумка вышла удачной.

— Почему, шейх Ахмед? — удивился я, раскладывая бирки, чтобы вернуться к ним завтра.

— Один из халифов нашего тариката, — поморщился он, — сказал, что хочет нанять одного флорентийца, который обещает обустроить библиотеку в его строящемся текке так, как это делается у них во Флоренции и насмехался над тем, что какой-то простой поводырь ослов взялся за такое серьёзное дело в моём текке.

Бирки в моих руках упали на пол, я поднял на шейха возмущённый взгляд.

— Да сам он, этот самый! — обиженно вскрикнул я, — я сын купца! И не последнего в Триполи!

— Тихо, тихо Инико! — шейх Ахмед улыбнулся, подняв руки, — я просто передаю его слова тебе, а не сам так считаю, ты ведь понимаешь разницу?

— Я сделаю вашу библиотеку не хуже той, что устроена при дворе нашего султана, шейх Ахмед, — набычился я, — его младший сын правит в Триполи, и я своими глазами видел, как там всё устроено. Даже помогал слугам носить свитки и бирки! У меня хорошая память!

— Никто в этом даже не сомневается, — рассмеялся он, — продолжай, только прошу тебя, успей закончить к концу следующей недели, а то я не могу уже слышать его хвастовство.

— Конечно, шейх Ахмед, — твёрдо кивнул я, — я буду к вам приходить теперь пораньше, чтобы всё успеть, так что не беспокойтесь, мы утрём нос этому вашему халифу.