Поскольку Ставрос Ятрос уходил рано, а кофе нужно было варить сегодня поздно вечером, этим пришлось заняться мне и как оно было готово, я привычно укутал кувшин в толстое шерстяное одеяло, поместил его на тележку и запряг Панурга, отправившись к ближайшей переправе.

Меня почти сразу стали окликать знакомые и друзья, удивляясь, куда это я на ночь собрался. Я всем отвечал, что в завии шейха Ахмеда выразили желание попробовать наше лекарство, так что я везу его туда, конечно же бесплатно. Все ахали, восхищались и желали мне удачи, а она мне точно была нужна, поскольку я стремительно обрастал знакомствами в Галате, не в последнюю очередь благодаря своим новым друзьям, а также помощи в церкви. Отец Доменико так нахваливал меня всем, что я так много помогаю ему, что уже просто прихожане обращались ко мне за помощью с переводами, предлагая небольшие деньги. Я категорически отказывался их брать, говоря, что помогаю просто по-христиански, так что вскоре торговцы или просто женины на рынке совали мне в корзинку лишнюю луковицу, или горсть тмина, и с улыбкой отказывались брать за них с меня деньги.

На переправе я заметил своего знакомого, кайыкчи Хызыра и замахал ему, привлекая его внимания, ему тут же его собратья по ремеслу показали на меня и тот, с широкой улыбкой на лице поплыл ко мне. Разумеется, большинство лодочников на переправе также знали меня как облупленного, я слишком уж примелькался здесь, бывая каждый день.

— Сынок! — он подгрёб ближе и ласково поприветствовал меня, — мы же виделись с тобой утром, куда ты так поздно?

— Хызыр уста, — я улыбнулся ему, тоже приветствуя и пока мы заводили Панурга вместе на лодку, а он помогал поднять тележку, чтобы ослика не нужно было распрягать, все же я вёз всего один кувшин, — представляете, дервиш Мустафа ибн Абдуллах, суфий из ордена Зейнийе попросил привести им наше лекарство в район Хайдар, вот везу, как он попросил. Вы, кстати, не знаете, где там находится завия шейха Ахмеда?

— Да, знаю конечно, как не знать-то, — лодочник расширил глаза, садясь за вёсла, — она из самых уважаемых текке района, да и шейха Ахмеда все уважают, очень учёный человек и главное набожный!

— О, отлично Хызыр уста, а как мне туда побыстрее добраться? — обрадовался я.

— Слушай, время позднее, давай я оставлю свою лодку у сына, а сам доведу тебя до самого текке?

— Хызыр уста, я буду так благодарен вам, что завтра утром угощу вас кусочком сыра, который купил для отца, — я поклонился ему, — только не говорите ему, а то будет ругаться, сыр дорогой, два акче за небольшой кусочек!

— Балуешь ты отца, — он удивлённо покачал головой, — мне на рынке мясники рассказывают, что ты всегда только самое свежее мясо и рыбу ему выбираешь.

— Так Хызыр уста, — я тяжело вздохнул, — нет у меня больше никого, кроме него. Сами понимаете, кому я нужен среди его наследников в Триполи?

— Это да, сынок, — покивал он головой, — но ничего, останешься здесь и начнёшь своё дело.

— Дай-то Аллах, Хызыр уста, дай-то Аллах, — повздыхал я вместе с ним.

Лодочник довёз меня не до привычного места, а чуть ниже, где был причал специально для рыбаков и там он окликнул широкоплечего парня двадцати с лишним лет, который возился с лодкой, явно для выхода в море.

— Сынок! Иди сюда! — позвал он, помогая мне свести ослика на земли и когда парень подошёл, он представил нас друг другу.

— Вот, это тот Инико, которого я каждый день вожу через залив, — с улыбкой показал он на меня, и затем на сына, — а это Ильяс, мой старший сын.

— Приятно познакомиться балыкчи Ильяс, — я поклонился молодому мужчине, назвав его рыбаком, поскольку, судя по лодке и сетям, он им и являлся.

— Взаимно Инико, отец столько о тебе рассказывает, — улыбнулся он в ответ мне.

— Вытащи сынок пожалуйста мою лодку и привяжи её, — попросил его отец, и показал на меня, — представь, он везет своё лекарство для суфиев в текке шейха Ахмеда!

— Какая честь, — тот тоже удивлённо закивал головой.

— Так что я провожу его на первый раз, чтобы знал дорогу, — продолжил он и сын занялся его лодкой, а мы пошли по улицам, на которых ночная жизнь не только не замирала, но и наоборот только ширилась. Куча торговцев, зазывал, толпы людей, в такое позднее время удивили меня, поскольку Галата ложилась рано, как и рано вставала, а тут, будто и не было ночи кругом, всё было залито светом ламп и факелов.

Когда мы дошли до нужного дома, Хызыр уста простился со мной, а я попросил его завтра быть на привычном месте, на что он рассмеялся и подмигнув мне, отправился в обратный путь, а я привязав за перила Панурга, снял с тележки кувшин с кофе, после чего, понёс его внутрь, постучавшись в дверь, только когда поднялся вверх по ступенькам.

Дверь почти сразу открыл мне утренний гость наставника Молла Зейрека и с улыбкой пригласил войти внутрь.

В доме царил полумрак, я не видел комнат, поскольку казалось всё одним большим пространством, и отовсюду слышался речитатив молитв. Поманив меня за собой, дервиш Мустафа повёл меня куда-то мимо качающихся людей в молитвах, и вскоре оказалось, что комнаты в доме всё же есть, а особенно меня впечатлило место, куда он меня привёл. На толстом ковре, перед столиком заваленными свитками сидел старик, а его вокруг окружали сплошь стеллажи с книгами и свитками, увидев столько добра, у меня едва слюни не потекли, так захотелось тут же до всего этого добраться.

— Мой шейх, — обратился к сидящему дервиш Мустафа, — это тот мальчик, о котором я вам говорил.

Старик поднял взгляд, с любопытством осмотрел как меня, так и тяжеленный кувшин в моих руках и показал куда его поставить.

— Ты принёс слишком много, — улыбнулся он мне, заговорив на османском, — мы хотели только попробовать.

Я полупал на него глазами, повернувшись к дервишу Мустафе и тот спохватился.

— Он не говорит на османском, мой шейх, только на арабском, генуэзском и латыни.

— Только? — изумился тот, тоже переходя на арабский, — ты сказал только? Это самый странный набор языков, который я когда-либо встречал у подростка. Откуда ты, мальчик?

— Из Триполи, шейх Ахмед, — ответил я, низко поклонившись ему, — моя мать была генуэзской наложницей у отца, так что чтобы вести дела с франками, он оставил меня в католической вере, отсюда я выучил и латынь, ну и конечно, как правоверный мусульманин, отец дал мне образование не хуже своих сыновей. Я читаю и пишу на арабском, знаю Священную книгу.

— А на других языках, пишешь? — поинтересовался он, на что я лишь скромно кивнул.

— Мустафа, дай мне вон тот свиток, — он показал на крайний стеллаж, и его ученик принёс требуемое, которое вручили мне.

— Переведи и перепиши его на латынь, — шейх требовательно показал мне на письменные принадлежности.

Пожав плечами, я взял бумагу, перо и просто переписал то, что мне дали, переводя с ходу и не сильно смотря в текст, поскольку это была часть медицинского трактата «Куллийят» Ибн Рушда, которую я не раз читал, как на латыни, так и в оригинале и знал наизусть. Закончив, я подул на чернила, чтобы они подсохли, после чего протянул переведённый текст ему, не сразу поняв, почему у обоих мужчин круглые глаза.

— Ты знаешь этот текст? Ты почти не смотрел в него! — удивлённо воскликнул шейх Ахмед.

— Отец считал, что образованный купец должен знать и врачей, и богословов, так что труды Ибн Рушда и Ибн Сина, были в нашем доме, господин, — удивился я в свою очередь, — так что конечно, я знаю «Куллийят».

Шейх Ахмед взял у меня оба листа и несколько минут молча водил глазами по строчкам. Затем нахмурился, нашёл какое-то место в арабском тексте и снова сравнил его с латинским переводом. После этого ещё раз перечитал последние строки и лишь тогда поднял голову.

— Здесь, — он коснулся пальцем одного слова, — почему ты выбрал именно calor naturalis, а не просто calor?

— Потому что Ибн Рушд говорит не о жаре как таковой, господин, а о врождённой теплоте тела. В латинских текстах обычно переводят именно так.