— Я понимаю, повелитель, — Махмуд-паша поклонился и стал собирать донесения, а Мехмед остался сидеть, перебирая чётки и глядя в одну точку, думать о человеке, которого никогда не видел, но который уже второй час не выходил у него из головы.

Видя, что великий визирь на секунду замялся, перед тем как уйти, султан тяжело вздохнул.

— Говори, Махмуд, я уже понял, что этот день окончательно испорчен.

— Что делать с охраной купеческих караванов, повелитель? — Махмуд-паша поджал губы, — мы медленно теряем всё, что построили. На фустах преимущество в ручном огнестрельном оружии, наши галеры и галиоты просто не успевают пойти на абордаж.

Султан задумался ненадолго.

— Нам нужно обеспечить себе преимущество против них, — принял он решение, — закупите столько ручного огнестрельного оружия, сколько сможете найти, и да, мы с тобой как-то разговаривали о том, чтобы оснащать галеры небольшими пушками, не теми, с помощью которым мы разбиваем стены городов, а какие смогут действовать на воде.

— Я помню, повелитель, — кивнул великий визирь.

— Подними всех наших и франкских инженеров, — приказал он, — пусть придумают, как сделать небольшие пушки, чтобы мы успевали нападать на море первыми.

— Слушаюсь государь, я всё сделаю и доложу вам, — низко поклонился Махмуд-паша, уходя из комнаты, и оставляя султана в ещё более глубокой задумчивости.

25 августа 1465 A. D., Эски-Сарай, Константинополь, Османская империя

В женских покоях Эски-Сарая пахло розовым маслом и жжёным сандалом, и Катарина, так её звали дома, в Боснии, до того как османы вывезли её на восток два года назад, при падении королевства, сидела у низкого столика, пока две служанки заплетали ей волосы. Здесь её никогда не называли пленницей, и ей об этом ненавязчиво напоминали каждый день и уважительным обращением «Тахири-ханума», и собственными комнатами, и приставленными к ней служанками. Кровной родни у неё в Константинополе не было, вся сгинула или рассеялась при падении Боснии, но был человек, которому султан поручил заботиться о ней, и он взял её к себе семью, как приёмную дочь и относился к ней ровно так же, как к родным детям. Ахмед-паша — некогда носивший другое имя и молившийся другому Богу, а ныне санджакбей в Скопье, правитель области на службе султана. Он не был ей отцом по крови, но она называла его так, а он звал её дочерью, и в чужом доме этого хватало, чтобы не чувствовать себя совсем одинокой.

— Сегодня во дворце неспокойно, госпожа, — тихо сказала младшая из служанок, Гюльфем, разбирая пряди, — на женской половине только об этом и говорят.

— О чём же? — Катарина повернула голову, и гребень на миг застыл.

— Повелитель весь день был мрачен, — девушка понизила голос, — великий визирь читал ему бумаги с самого утра, после чего султан не позвал к себе никого из наложниц, чтобы скрасили ему ночь. Такого давно не случалось, госпожа. Кальфа говорит, он и ужин отослал почти нетронутым.

— Из-за бумаг? — Катарине трудно было представить, что письмо способно испортить настроение человеку, перед которым склонялись цари.

— Из-за одного человека, — вторая служанка, постарше, оглянулась на дверь, чтобы проверить, не подслушивает кто их разговор, — говорят, есть на море какой-то франк, пират. Его называют маркиз де Мендоса и из-за него повелитель и гневается. Будто перекрыл тот все морские пути и купцы жалуются…

Тут служанка осеклась и опустила глаза, не решившись закончить, а Катарина не стала настаивать, потому что уже знала, что в этом доме недосказанное значит больше сказанного. Произнесённое имя легло в тишину комнаты очень чужеродно, поскольку ни на что здешнее не было похоже, скорее на то, из прошлой её жизни и потому девушка беззвучно повторила его про себя. Странно было думать, что один человек, которого она никогда не видела и никогда не увидит, вдруг сделался ей любопытен лишь потому, что оказался единственным ей известным человеком, кто заставил всесильного повелителя сидеть в одиночестве над остывшим ужином.

За ней пришли, когда в гареме зажгли лампы. Ахмед-паша ждал её за пределами женской половины дворца, и её вывели к нему в приёмную комнату, где под присмотром старой кальфы гостьям султана дозволялось видеться с роднёй. Катарина подняла голову, чтобы увидеть человека, с которым она виделась в лучшем случае раз в месяц, пока шло её обучение тому, как быть мусульманкой, и будущей женой мусульманина. Борода мужчины стала чуть длиннее, на поясе появился кинжал в серебряных ножнах, редкая честь, носить оружие во дворце, которую султан даровал лишь немногим самым преданным своим слугам, а платье было ещё более богаче, чем в прошлый раз. С ней он всегда говорил мягче, чем полагалось бы такому уважаемому человеку, и она не знала, правда ли он к ней добр, или действовал так по приказу султана. Кальфа отступила к стене, к ним не прислушиваясь, но и не уходя далеко.

— Ты выглядишь встревоженной, — заметил он, когда они сели и обсудили её занятия, не скучно ли ей и в целом обычные новости из семьи Ахмед-паши, — что занимает твои мысли?

Катарина помедлила, зная, что он не любит, когда она повторяет услышанное на женской половине, но любопытство пересилило.

— Девушки говорят, султан сегодня гневался весь день из-за какого-то человека на море, — сказала она, — называли имя, маркиз де Мендоса. Вы не знаете, кто это, мой покровитель?

Что-то мелькнуло в лице мужчины и тут же исчезло. Он бросил быстрый взгляд в сторону кальфы у стены, будто проверяя, слышала ли та их разговор, и лишь потом взял с блюда финик, повертел в пальцах, но не донёс его до рта.

— Не слушай сплетни служанок, — произнёс он ровно, — им нечем занять голову, вот они и разносят по гарему всякий вздор. Это просто пират, морской разбойник, каких на море всегда хватало и хватать будет.

— Но, если это просто пират, — осторожно возразила она, — отчего же повелитель из-за него весь день мрачнее тучи?

Ахмед-паша посмотрел на неё так, как смотрел уже не раз, как тогда в первые дни, когда всё в её жизни изменилось, а он всё уверял, что бояться нечего.

— У повелителя тысяча забот, и одна из них — этот разбойник, — сказал он и положил финик обратно в блюдо, — но это дело мужчин, а не женских покоев. Тебе не о чем беспокоиться, Тахири. Забудь это имя и не повторяй его, поскольку оно ничего для тебя не значит.

Катарина опустила глаза и кивнула, как подобает примерной мусульманке, и ответила, что так и сделает. Но имя она не забыла, и чем настойчивее человек, ставший ей отцом, убеждал её, что бояться нечего, тем яснее она понимала, что за этим коротким чужим именем стоит нечто такое, чего боятся даже сильные мужчины этого дворца.

27 августа 1465 A. D., Константинополь, Османская империя

— Юсуф, ты чего такой молчаливый? — поинтересовался я у идущего рядом напарника. Я направлялся на новый вызов по варке кофе, он — кормить студентов.

— Брата вчера избил какой-то франк, — хмуро ответил он.

— Ну так пожалуйтесь властям и его быстро выкинут из Галаты, — удивился я, — если конечно этот ваш обидчик, не какой-то знатный купец, но я сильно в этом сомневаюсь, они не пьянствуют по постоялым дворам.

— Да какой там купец, — отмахнулся он, — в бывшем венецианском квартале, где сейчас одни флорентийцы, поселили какого-то странного франка, всё что он делает, так это пьянствует целый день напролёт, ни работает и ни торгует.

— Ну может он богатый сынок, — я пожал плечами, — я бы хотел не работать и жить припеваючи.

Из под серебряной маски раздалось фырканье.

— Ты? Ни за что не поверю, ты даже на месте усидеть не можешь, даже когда ничего делать не нужно. Кстати, мама просила тебе передать благодарность за рыбу, хоть цены на хлеб указом султана понизили, но вот всё остальное осталось дорогим, так что твоя рыба к нашему обеду была как никогда вовремя.