— Тебе скучно? Ты вон сколько дел уже натворил! — он покачал головой, но не стал меня от себя отпихивать.

— Пока, всё идет даже слишком хорошо, — я покачал головой и поплевал через плечо, заставив его изумлённо на меня посмотреть, — как бы не сглазить.

— Это что сейчас было? Что-то языческое? — изумился он.

— Не знаю, моя мама, ваша генуэзская наложница отец, меня этому научила, — рассмеялся я, и легко увернулся от его тумака.

— Отец! Вы слишком жестоки! — я схватился за сердце, показывая, что моё сердце окончательно разбито.

— Инико, иди спать, пока я действительно до тебя не добрался, — он качая головой, стал засучивать рукава, так что я предпочёл побыстрее скрыться от его разгневанного взгляда.

7 июля 1465 A. D., Галата, Османская империя

Иудейский ювелир, едва только видев, что ему нужно будет сделать, а также, какие требования предъявляли к заказу, тут же отказался, даже не став называть цену, а вот один подмастерье у генуэзского мастера, когда увидел три рисунка в разных проекциях, тут же схватился за работу, как свой выпускной экзамен на звание мастера и едва не умолял Абу Яхья отдать заказ ему, даже не вслушиваясь в ту цену, какую купец был готов ему заплатить. Сжалившись, Абу Яхья отдал ему заказ и спустя неделю, полной бессонных ночей, гордый мастер ювелир принёс нам свою работу, увидев которую, купец схватился за сердце и мне пришлось броситься к нему, чтобы поддержать.

Работа была изумительного качества и красоты, и выполнена в серебре так тщательно, что были видны мельчайшие детали того, что нарисовал на своих рисунках я.

Абу Яхья тут же пригласил ювелира с нами пообедать и расхваливал его на все лады, вручив за работу даже больше, чем обещал, и довольный генуэзец едва ли не со слезами уходил от нас, так был доволен, как и своей работой, так и реакцией заказчика, ещё при этом и прилично заработав. Он всё время говорил, что теперь открывает свою лавку, так что если у нас будут заказы, то только к нему, он всё сделает для нас с большой скидкой!

Держа в руках предмет, принесённый ювелиром, Абу Яхья вытер слезы с глаз и положил его обратно в коробку.

— Идем? — он повернулся ко мне, — с его сыном говорить лучше тебе.

— Таков и был изначальный план, — я усмехнулся и взяв коробку в руки, добавив к ней ещё один предмет, в которой купил сам на рынке в Константинополе, и пошёл за ним.

Дом Хаджи Муса ибн Саид аль-Халаби был совсем недалеко от нас, отец часто туда ходил в гости, так что то, что мы пришли оба, хоть и удивило хозяев, но не сильно.

— Хаджи Муса, — Абу Яхья отвёл хозяина в сторону, пока я раскланивался и здоровался с его семьей, — ты доверяешь мне?

Купец изумлённо посмотрел на человека, с которым был знаком чуть больше года, но за это время тот и правда показал себя не словом, а делом, как очень достойный человек.

— Что случилось Абу Яхья? Почему ты говоришь мне такие странные слова? — осторожно спросил он.

— Ты ведь знаешь моего сына? Инико добрый мальчик и не может причинить никому вреда, — Абу Яхья говорил искренне, стараясь при этом не думать о второй, истинной личине его названного сынка.

— Ты начинаешь меня пугать, — Хаджи Муса отшатнулся от своего знакомого, который выглядел взволнованно, хоть и немного устало.

— Неделю назад, — Абу Яхья пристально посмотрел на купца, — я рассказал ему про Юсуфа.

Хаджи Муса при звуках имени старшего сына тут же побледнел, поскольку боль от того, что сын никому не нужен, кроме своей семьи была слишком глубокой.

— И? — с волнением спросил он.

— Давай вместе доверимся доброму сердцу Инико? — спросил Абу Яхья, показывая на улыбающегося сына, держащего в руках две коробки.

— Что мне нужно сделать? — по щекам торговцем тканями потекли, не останавливаясь слёзы.

— Зеркала в вашем доме под запретом? — спросил Абу Яхья и тот кивнул.

— Ты сам знаешь причину, — ответил он.

— Тогда десять минут их разговора наедине, — твёрдо сказал он и Хаджи Муса, смотря на Инико, который никому не показывал, что в его коробках, лишь смеялся и шутил, почувствовал, как в его сердце, впервые за двадцать лет начала рождаться искра надежды, тем более, что Абу Яхья не просил у него ничего не возможного.

— Хорошо, десять минут, — кивнул он, и сам повёл сына купца в комнату, куда никто, кроме единственной служанки не заходил.

— Господин Хаджи Муса, — перед самой дверью к нему обратился Инико, — услышите крики, никого не впускайте.

— Крики? — изумился он.

— Это будут крики радости, поверьте мне, — как-то слишком хитро улыбнулся подросток и постучал в дверь ногой.

— Кто там? — раздался грубый голос.

Подросток посмотрел на Хаджи Муса и тот сказал.

— Я, сынок!

Послышался шум, дверь явно раз баррикадировали, потом заскрипел засов и раздался тот же голос.

— Входи, я открыл.

— Господин Хаджи Муса, вам нельзя входить! — на купца посмотрели такие серьёзные глаза, какие он никогда раньше не видел у всегда доброго и послушного сына Абу Яхья. Он быстро закивал головой и когда дверь закрылась, тоже на засов, и ещё потом её явно снова подпёрли чем-то изнутри, после чего и из комнаты раздались два голоса. Один веселый со смехом, второй был сына, грубый и гневный. Слова было трудно разобрать, но к изумлению Хаджи Муса, скоро всё стихло и ему оставалось только ждать, заявленных десяти минут на их разговор.

Si puer cum puellula,

moraretur in cellula…

Начал я на латыни, но сразу быстро переключился на арабский, хоть трудно было на ходу переводить, петь, да ещё и подгонять тексты, чтобы они были гладкими, но уж получилось, как получилось, не Шаляпиным я был.

Если юноша с девицей

Вместе скроются в покое,

Нет счастливее на свете

Их любовного союза.

— Кто ты! Что тебе надо! — из глубины комнаты раздался испуганный голос, но я ещё не видя его владельца, поставив коробки на стол, затем пошёл к окнам и стал отодвигать тяжёлые портьеры, а затем открывать ставни, которые были не снаружи, как у обычных домов, а в внутри, продолжая петь при этом весёлую песенку.

Если чувства разгорятся

И сердца ответят сердцу,

То любовь соединяет

Их в единое навеки.

Что меж ними происходит,

Пусть никто не дознаётся.

Там любовь одна хозяйка,

Ей слова уже не нужны.

— Не нужны! — страшно фальшивя, повторил я и повернулся обратно, увидев наконец лицо Юсуфа ибн Муса аль-Халаби. Белое, изуродованное страшными глубокими ожогами, оно с каждым годом становилось только страшнее, и я понимал человека, который с ним жил. Сам проходил горбуном много лет, да и сейчас не выглядел красавчиком, что уж тут говорить.

— Уходи! Кто ты! Отец! — кричал он, пока я всё это делал и затем подошёл к коробкам и открыв первую, вытащил маску, выполненную как лицо одного из сыновей Хаджи Муса ибн Саид аль-Халаби, причем не младшего, не среднего, я выбрал свой вариант, как нечто среднее из них.

Там играют руки, губы,

Там объятия не знают

Ни преграды, ни стесненья.

Кто любви предел измерит?

Увидев в моих руках серебряную маску, где были только отверстия для глаз, дыхания и рта, крик парня оборвался, он, поражённо замер, открыв рот и смотрел только на неё. А я тем временем пел дальше и достал следом шёлковую накидку с обручем на голову с несколькими креплениями под маску, чтобы она надёжно сидела на голове, крепясь к накидке и обручу сразу нескольким прочными шёлковыми лентами, затем белую чалму, старого кроя из далекого XII века, времён Крестовых походов и подмигнув ему, пошёл с этим добром к кровати, на которой он сидел.