На второй день ловли и разделки рыбы, руки уже не слушались меня, спина гудела от напряжения, а ведь солнце ещё только встало в зенит. Отрезать голову, отрезать плавники, вспороть живот, очистить от внутренностей, отрезать хвост, нарезать филе без костей, казалось простым делом, но не тогда, когда ты это делаешь это двадцатый или сотый раз.

— Инико, давай поменяемся, ты едва уже стоишь на ногах, — обратился ко мне Ильяс уста, который укладывал филе в бочки, перемешивая их с солью.

Это делали все рыбаки, когда приплывали с моря, сгружая рыбу в выкопанную мной яму, с проложенной по дну зелёной травой. Яма легко убиралась, легко накрывалась тентом из листвы, так что я работал, когда у меня всё было под рукой и не так быстро тухло, как если бы всё лежало просто на солнце. Даже бывалые рыбаки похвалили меня за придумку, увидев такую яму и сейчас возвращаясь с моря, звали меня отвлечься от нарезки, чтобы я занимался разгрузкой, а они сами вставали за стол, где осуществлялась чистка и разделка рыбы.

— Поменяю руки, — я с трудом разогнул пальцы правой руки, переложив нож в левую, — не беспокойтесь Ильяс уста, у меня ещё есть силы.

— Ну смотри, — он покачал головой, занеся полную бочку в землянку и снова направился к лодке, чтобы уйти в море.

Отрезать голову, отрезать плавники, вспороть живот, очистить от внутренностей, отрезать хвост, нарезать филе.

— Инико! — позади меня раздался весёлый голос и я, поворачивая затёкшую шею, увидел двух деревенских парней и девушку с ними, — где наша рыба!

Молча подняв руку с ножом, я показал на вторую яму с травой, куда рыбаки сразу откладывали долю для деревни, чтобы она всегда была свежей.

— Утром была побольше, — проворчал самый старший, открывая тент из листвы и нагружая рыбу в корзину.

— Там лодка, — я снова поднял руку с ножом, — там сети, а там море. Можешь наловить себе хоть чудо-кита.

— Инико не слушай его, — тут же отозвался средний, помогая надувшемуся на меня брату, — сегодня наедимся снова от пуза!

— Это кто? — я кивнул в сторону голоногой, смотрящей на меня с широко раскрытыми глазами девушки.

— Да сестра наша, говорит ты ей понравился, — хмыкнул средний и тут же злобный возглас сиреной раздался вдоль берега, а его по спине тут же огрели рыбиной.

— Ах ты паразит! Не нравится он мне! — прорезался у неё голос.

— Тили-тили тесто, жених и невеста, — паршивец, передразнивая её, стал убегать, уклоняясь от новой оплеухи рыбой, которую девушка держала за хвост.

Я посмотрел на возмущённую девушку, хмыкнул, затем сходил к большой яме и наклонившись, нашёл тушку молодого тунца не меньше пятидесяти килограмм веса, который попался в сети утром. Редкая удача, так что мы уже планировали с рыбаками, как будем его готовить для себя вечером.

Отрезав от тушки тунца кусок на два килограмма, я завернул его в траву и протянул его девушке.

— Приготовь для семьи, должно быть вкусно.

Она, покраснев, взяла у меня подарок и низко поклонившись пошла к братьям, которые конечно же посмотрев на ярко-красный кусок мяса, присвистнули, и забрав остальную рыбу, какая была им положена, попрощались со мной и пошли обратно в деревню. Как и было оговорено со старостой, они приходили три раза в день, и обе стороны выполняли свои договорённости. Я же вернулся обратно к столу.

Отрезать голову, отрезать плавники, вспороть живот, очистить от внутренностей, отрезать хвост, нарезать филе.

К закату солнца, когда с моря вернулись все рыбаки, а меня, тут же забрав нож, отправили отдыхать, поскольку весь вечерний улов и готовку взяли на себя взрослые, запретив мне даже вставать с лежанки.

— Иньиго, — позвал меня один из рябков.

— Что-то случилось? — устало отозвался я, смотря как он разделывает рыбу.

— Мы тут подумали, может вступишь к нам в цех? — поинтересовался он, — я понимаю, сыну купца это не совсем по чину, но у нас не такие большие взносы, как у других, зато ты сможешь лодку себе купить, отец твой должен хорошо заработать с этой сделки, да и нож тогда сможешь носить без проблем. Никто тебя не становит с цеховской биркой на нём.

— Я бы с радостью, — вздохнул я, — но отец не очень рад тому, что я часто хожу в море, считает это баловством.

— Да он же сам тебя пока не привлекает к своим сделкам, — изумился рыбак, — всё сам, да сам, вот у тебя и есть свободное время, тратишь, как хочешь.

— Я поговорю с ним, спасибо за предложение, — поблагодарил я рыбака, — вы сами знаете, как я люблю море.

— Как и мы все, — подтвердил проходящий мимо меня Ильяс уста, с улыбкой взлохматив мне значительно отросшую шевелюру на голое.

— Как и мы все, — с тяжёлым вздохом, который развеселил всех рыбаков, подтвердил и я.

15 сентября 1465 A. D., Константинополь, Османская империя

Пять мужчин полулежали на диванах, лениво попивая холодный щербет и беря руками кусочки нарезанных фруктов, поскольку беседа была неспешной и деловой, происходя в этот раз не на территории постоялого двора, а в доме Орландо Уколи.

— Два корабля рагузцев, рекомендации по которым вы нам дали, прибыли в порт, — тихо сказал один из купцов, обращаясь к Лоренцо, — единственные, без опозданий, задержек и вовремя. Как такое вообще возможно, господин Лоренцо? Откройте нам секрет.

— Никакого секрета нет, господин Хаджи Синан, — тонко улыбнулся флорентиец, — просто провиденье Господне, и только.

— А мы можем рассчитывать на это провидение, скажем, для десяти кораблей? — поинтересовался у Лоренцо, Ходжа Касым, — запрос от верфей на этот товар колоссальный, на нас начинают давить с Диван-и Хумаюна, говоря, что если мы не справимся, нам найдут замену.

— Какой мой в этом интерес, господин Ходжа Касым? — удивился Лоренцо, — я с ваших сделок с рагузцами не получаю ни акче. Вы попросили меня о помощи, я её оказал из уважения к своему партнёру.

Турки переглянулись, поскольку в логике франку трудно было отказать.

— Скажем так, — осторожно ответил Ходжа Касым, — если десять кораблей из Рагузы пройдут, мы можем привлечь вас к этой сделке в качестве страховщика.

— У меня есть вариант лучше, — Лоренцо оставался спокоен, но в душе он торжествовал, наконец-то, первая серьёзная сделка, и главное было не запутаться в тех инструкциях, что Иньиго оставил ему на этот и другие случаи, — только прежде, чем я скажу, позвольте мне самому спросить вас об одной вещи, господин Ходжа Касым, потому что без неё моё предложение вам покажется непонятным или неинтересным. Скажите, когда одна ваша поставка шерсти доходит до мастерских и назад возвращается, став сукном, через сколько человек проходит ваше серебро?

Ходжа Касым, не ожидавший вопроса вместо ответа на свой вопрос, чуть склонил голову, прикидывая.

— Через многих, господин Лоренцо. Я плачу рагузцам, плачу за перевоз до складов, плачу чесальщикам, красильщикам, плачу тем, кто везёт сукно назад, потом отдаю долю тем, кто вместе со мной участвовал в этом. В общем, десятки рук, если честно.

— А сколько раз ваше серебро выносили из сундука, пересчитывали, везли через полгорода под охраной и затем снова прятали в другой сундук, чтобы через неделю проделать то же самое в обратную сторону к вам? — продолжал Лоренцо, не торопя купца, а давая ему самому дойти до нужной мысли.

— Это не поддаётся счёту, господин Лоренцо, — усмехнулся купец, и усмешка эта была невесёлой, — каждый раз при этом я плачу носильщикам, привлекаю охрану, и главное время.

— Тогда вы теперь должны понять лучше то, что я хочу вам предложить, — кивнул флорентиец, довольный, что купец сам произнёс то, что нужно было услышать остальным купцам за столом, — я предлагаю вам всем платить раз в неделю и только один раз.

— Как это один раз? — не понял лежавший рядом с ним грузный купец с перстнями на каждом пальце, до того молчавший.

— Допустим, господин Ходжа Касым должен за железо вам, вы должны за лес другому, а другой, должен господину Ходже Касыму за прошлую поставку и все вы гоняете серебро по кругу, платя за каждый его шаг, хотя долги ваши по большей части друг друга покрывают между собой. Если же вы заведёте счёт у меня, то я в конце недели сведу все ваши долги в своих книгах, и серебро понадобится вынести из сундука только на остаток, один раз, а не на каждый раз, когда вы между собой заключаете какую-то сделку.