Наступил октябрь, занятия шли уже почти месяц — так что придется еще и догонять группу. К ожидаемым курсам инженерного дела и нейрофизиологии мастер Олави зачем-то добавил основы экономической теории для управляющих и, к моему негодованию, общий курс философии.

Кстати, о философии. Я поняла, что тот, с кем мне хочется обсудить некоторые вызывающие у меня сомнения вопросы — мой старый приятель Коготь, сын горного вождя и кандидат философских наук.

По счастью, братишка Коготь в ответ на предложение поболтать о том о сем не стал затаскивать меня в очередной неприлично дорогой кабак, а предложил пройтись по набережной.

— Мы можем беседовать во время прогулки, — с удовольствием сказал он. — Подобно перипатетикам.

Кто такие перипатетики, я не знала, а спросить постеснялась. Оставалось надеяться, что это не обозначение какого-нибудь противного природе способа соединения тел. Нет-нет, сам Коготь ни к чему такому склонности не питал… но кто знает, как далеко может завести орка увлечение философией!

— Слышал, ты увлеклась карламаризмом, — заявил Коготь, едва мы вышли на набережную.

Философа хлебом не корми, дай обсудить какое-нибудь учение!

— И что ты о нем думаешь? — спросила я, провожая глазами Ахада, который почуял, что разговор намечается скучный, и убежал вперед.

— Учение небезынтересное, — Коготь задумчиво провел пальцем по краю нижней губы. — Его главное достоинство в том, что оно задает крайне неприятный, но необходимый вопрос: кому достаются плоды общего труда? Многие охотно рассуждают о добродетели, долге и естественном порядке вещей, а Карл и Мара спрашивают — «за чей счет проводится все это празднество духа».

Коготь на мгновение остановился, глядя на море.

— Однако карламаристы совершают ошибку, обычную для всех, кто обнаружил великую истину: они считают ее единственной. Не всякий поступок совершается ради выгоды. Не всякая вражда рождается из нужды. И не всякий, кому нечего терять, желает обрести то же самое, чем владеет его угнетатель. Разумное существо несколько сложнее собственного кошелька.

— То есть ты считаешь карламаризм неправильным? — уточнила я.

— Напротив. Он слишком правильный там, где прав, и потому особенно опасный там, где ошибается. Представь бойца, который превосходно научился замечать удары справа. Он будет непобедим ровно до тех пор, пока кто-нибудь не ударит его слева.

— Понятно, — сказала я, хотя понятно было не очень.

— Мне импонирует мысль, что труд не должен превращать разумного в вещь… даже в расходный материал, — продолжил Коготь. — Но я не доверяю учениям, обещающим окончательную справедливость. Справедливость — не трофей, который можно однажды завоевать и поставить на полку. Это равновесие. А равновесие нужно поддерживать постоянно.

Я горько вздохнула. Похоже, эти его перипатетики все-таки занимались чем-то противным природе. Просто делали это не телами, а мозгами.

— Мастер Олави… то есть учитель, который был у меня давно, на родине… велел мне прослушать курс философии.

— Он очень мудр, твой учитель. Видит в тебе задатки великого человека. А тот, кто пренебрегает изучением природы разумных и общества, быстро начинает принимать собственные желания за истину, а собственные страхи — за здравый смысл.

Вообще-то я хотела поговорить о другом, но как-то вдруг увлеклась.

— А будь твоя воля, Коготь, как бы ты организовал общество?

— О, спасибо за этот вопрос! — философ-снага просиял. — Я мечтаю об обществе, где никто не будет превознесен над другими лишь потому, что у него толще кошелек или длиннее титул. Разумные сами договариваются, сами выбирают тех, кому доверяют, и в любой момент могут отправить их обратно — к станку, к плугу или куда там еще. Общины объединяются добровольно, помогают друг другу и не терпят тех, кто решил превратить общее дело в личную кормушку.

— Звучит прекрасно, конечно. Вот только до такого общества нам, как мне до Галадриэли…

Набережная жила своей жизнью. С одной стороны высились отели с голубыми бассейнами, с другой, за парапетом, чернели мокрые скалы. Между ними гуляли нарядные семьи, бежали спортсмены, искательно улыбались торговцы воздушными шарами. На пляже мальчишки гоняли мяч, а дальше над водой торчали доски серферов.

— Гайка, а как тебе работается на Дневной Арене? — внезапно спросил Коготь.

— Нормально. Работа как работа. Публика очень восприимчивая и благодарная. Вот ты сколько подарков получил на свой счет после последнего боя?

Коготь задумался.

— Кажется, около тысячи.

— Вот. А я — пятнадцать тысяч. Хотя на этом, конечно, не озолочусь: почти все они — по одному-два дирхама…

— Зато зрители ценят то, что ты для них делаешь, — спокойно возразил Коготь. — Это важнее денег. Я испытываю гордость за тебя, Русская Борзая.

У меня отвисла челюсть. Если этот парень и умел что-то делать, так это заставать других врасплох. В бою — хитрыми приемчиками, а в разговоре — такими вот сентенциями.

— Что?

— Я испытываю гордость за тебя, — повторил Коготь. — Подумал, быть может, для тебя важно это услышать.

— Мне очень приятно, — растерянно ответила я. — Хотя я не совсем понимаю, почему ты говоришь мне это сейчас.

— А ты не обращала внимания?.. Может, потому, что ты девушка? Знаешь, зачем многие наши товарищи на самом деле выходят на Арену?

— З-зачем?

— Чтобы услышать эти слова. Правда, беда в том, что именно те, от кого они мучительно хотят их услышать, никогда им этого не скажут.

Я нахмурилась.

— Ты имеешь в виду Юсуфа и его отца?

— Да, это очень показательный пример. Но мы, орки, хотя и выглядим бычарами с эмоциональным диапазоном бревна, в действительности даже более чувствительны к тому, насколько нас одобряют те, кого мы воспринимаем как свою стаю.

Я растерянно похлопала глазами. Мне довелось изрядно пообщаться с орками, но никто из них до сих пор не признавался мне ни в какой чувствительности.

— Вы, люди, способны к разным формам социальной организации, — пояснил Коготь. — А вот мы, орки, чрезвычайно чувствительны к иерархии.

Вот интересно: разговор случайно так повернулся или Коготь каким-то своим немыслимым чутьем угадал, что именно об этом я и хотела его спросить?

Меня смущало, что из четверых моих новых союзников двое были орками. Как договариваются между собой люди, я неплохо себе представляла. Кхазады с их рациональностью тоже были понятны и предсказуемы. С уруками я имела дело довольно много, хотя и догадывалась, что в Африке некоторые их представления о правильном и неправильном могут отличаться от принятых в таборах, колесящих по Русскому Северу.

А вот с кем мне не доводилось иметь дела, так это со снага-хай. Исторически сложилось, что в Архангельской губернии, особенно в северной ее части, их было немного и жили они разрозненно. Зато в порту Касабланки они составляли больше половины работников — многочисленные, крепкие… и неорганизованные.

Однако краем уха я слышала что-то об инициации вождей у снага и надеялась узнать подробности у единственного представителя этого народа, с которым была коротко знакома.

— Вот ты знаешь, кто из гладиаторов Первого Сезона до сих пор не проиграл на Арене ни одного поединка? — неожиданно спросил Коготь.

— Хм, я так внимательно не слежу… Знаю, что Штиль проигрывал дважды, но третий бой все-таки выдержал. А кто не проигрывает?

— Хотя прошло всего три месяца, из сорока выпускников «Врат моря» таких только двое. Первая — ты, но это неудивительно: на Дневной Арене нет соперников твоего уровня. А второй — наш добрый приятель Тарик. Я тебе больше скажу: за все время обучения, на всех пяти испытаниях, он проиграл лишь однажды — в финале, Штилю. И то только потому, что так распорядился жребий: у Штиля это был четвертый бой, а у Тарика — седьмой.

— Конечно, Тарик очень силен. Ведь он урук.

— Дело не только в этом, — качнул головой Коготь. — Поверь, я хорошо изучил своих товарищей по группе «Сталь» и могу уверенно утверждать, что большинство из них имеют все шансы одолеть урука — даже такого, который среди своих считается превосходным воином. Но только не Тарика. И знаешь, почему?