Проблема заключалась в том, что достоверно об этой далекой стране никто ничего не знал. Яркие фургончики европейских новостных студий туда не ездили — после того, как нас едва не пристрелили походя боевики одного из многочисленных местных бандитских формирований, я прекрасно понимала, почему. Даже блогеры-экстремалы, обожающие шокировать публику похождениями по диким уголкам Тверди, огибали этот регион по широкой дуге. Деньги и славу любят все, но мало кто — больше, чем жизнь.

Государства как такового в Азании не было. То одна, то другая группировка, располагающая собственной армией, временами объявляла себя верховной властью и начинала самозабвенно драться с другими. Дрались, впрочем, не столько за управление страной, сколько за разломы, где добывали геммы — универсальную основу для эфирных усилителей, накопителей и прочего магтеха. Только благодаря геммам Азания и представляла интерес для больших игроков. Разломы, богатые на этот ресурс, обычно быстро иссякали. Но из-за изменения аномальной активности время от времени обнаруживались новые месторождения, и тогда соревнование за них вспыхивало с новой силой, порождая очередные Народные Фронты, Демократические Союзы и прочие Силы Спасения Азании.

В последние недели на паре сомнительных сетевых ресурсов я читала об обнаружении нового богатого разлома в районе Шамбара. Некая Народная Армия Азании, даже не первая этого имени, состоящая из кучки бандитов с сомнительными источниками финансирования, объявила о взятии разлома Шамбара под контроль. Разумеется, все это запросто могло оказаться кое-как переписанными нейросетью старыми новостями, добавленными на сайт для наполнения контентом. Более достоверных сведений найти не удавалось.

Я старалась не слишком отвлекаться на вещи, на которые не могла повлиять, чтобы они не мешали выполнять основную работу — контролировать ситуацию в порту Касабланки. Там пока все держалось на грани взрыва и, кажется, начинало понемногу стабилизироваться в этом положении. Видимо, Совет Гильдий действительно призвал к порядку слишком распоясавшихся субподрядчиков: откровенные нарушения трудовых контрактов стали редкостью. За все время они происходили трижды, но хватало предупреждения о забастовке, чтобы законные требования работников были выполнены. До фактической остановки работ дело так ни разу и не дошло.

Юнион действовал открыто, не скрываясь. Керим тщательно документировал все требования трудящихся и санкции, которые последуют в случае их невыполнения. Я опасалась, что против руководства Юниона применят репрессии, но, видимо, Совету Гильдий хватило ума до таких методов не опускаться. Страйк, общаясь со своими последователями — то есть со всеми снага, работающими в порту — неоднократно повторял имена соратников. Если бы с кем-то из них что-то случилось, будь то несправедливое увольнение или несчастный случай, порт вспыхнул бы в мгновение ока.

Самым нестабильным фактором во всем этом был сам Страйк. Каждую уступку, которой добивался Юнион, он считал своим личным достижением, и в нем нарастало недовольство тем, что рабочее движение не ставит перед собой более масштабных целей. Он углубился в теорию карламаризма, доходчиво изложенную в предоставленных Тургеневым пособиях, и выяснил, что ограничиваться одними экономическими требованиями совершенно не обязательно. Идея о том, что средства производства должны принадлежать тем, кто на них работает, нашла в его орочьих мозгах благодатную почву.

Страйк все более настойчиво спрашивал, почему Юнион лишь контролирует соблюдение существующих договоренностей, а не продавливает новые, более выгодные для трудящихся. В его лексиконе появились такие слова, как «пролетариат», «эксплуатация» и «рабочий контроль». Вахиду и Кериму пока удавалось сдерживать прыть юного вождя, терпеливо объясняя, что Касабланка не в один день строилась, действовать надо планомерно и постепенно, расширяя опорную базу и увеличивая доверие работников. Должно быть, моей агентурной задачей было поддерживать стремление Страйка к радикализации, однако я с этим не спешила — слишком ярко врезались в память черные силуэты автоматчиков на крыше склада. Тогда их была всего дюжина, их оружие из-за электронного блока оказалось уязвимо для техномага — но ведь в следующий раз Совет Гильдий может вывести больше солдат и действовать решительнее. Даже если массовая бойня в Порту Касабланки соответствовала интересам Государства Российского, жить с этим дальше пришлось бы мне.

Я так и эдак прикидывала, какие у меня есть варианты действий, и выходило, что надо налаживать контакт и с другой стороной противостояния — с верхушкой города, заправляющей портом. Разумеется, ни в коем случае не занимать их сторону, но хотя бы получить какую-то информацию об их позиции в этом конфликте. И здесь было понятно, к кому следует обратиться: к тому самому человеку, который многократно выражал готовность к сотрудничеству и после каждого боя продолжал заваливать меня неприлично дорогими, хоть и совершенно бесполезными подарками.

Хаким ибн Аббас больше не приглашал меня к себе официально, через Арену, но у меня все равно имелся весомый повод для визита. После прошлого посещения его дома у меня так и остался принадлежащий ему купальный костюм. Хотя стоимость этой тряпочки с очевидностью была ниже, чем у каждого букета, который Хаким присылал, правила Арены четко гласили: гладиатор не имеет права принимать в дар ничего, кроме угощения и срезанных цветов.

Поэтому в первый же день, свободный и от занятий в университете, и от Арены, и от собрания Юниона я уложила высушенный купальник в сумку и завела «Рысь». Через четверть часа мы с Ахадом были у ворот особняка Хакима ибн Аббаса. В конце концов, если он не пожелает разговаривать со мной, я просто передам вещь через слуг, и моя совесть гладиатора будет чиста.

Однако Хаким ибн Аббас самолично встретил меня у ворот — и как только узнал о моем приближении? Он немедленно рассыпался в цветистых приветствиях:

— Ваш визит, Гая Васильевна, сделал меня сегодня счастливейшим из обитателей Магриба. Надеюсь, вы простите мне некоторую взволнованность… — Разумеется, старый пройдоха был совершенно спокоен. — От растерянности я, возможно, не смогу угадать, что именно предложить вам из всего, чем располагает мое скромное обиталище.

Я хотела сказать, что преспокойно обойдусь без всего, чем располагает его не особенно скромное обиталище. Но все же я в Магрибе не первый день и успела усвоить, что тут есть определенные традиции: гость обязательно должен принять от хозяина угощение, иное будет признаком пренебрежения либо недоверия. Поэтому я миролюбиво улыбнулась:

— Право же, не стоит так беспокоиться. Давайте просто побеседуем. Например, там же, где и в прошлый раз. И тогда, помнится, вы угостили меня великолепным чаем. Пожалуй, я охотно выпью еще чашечку.

Мы проследовали к столику возле бассейна, под развесистым каштаном. Ахад зевнул и улегся возле могучих корней. Витиеватые уверения Хакима в безмерном счастье и безусловной преданности были горгону совершенно не интересны. Мне, впрочем, тоже. Я дождалась паузы в речах магрибинца и перешла к делу:

— Что вы думаете об обстановке в порту?

— Совет Гильдий всегда заботился о каждом из тех, кто трудится на процветание города и всей страны, — ответил Хаким. — Однако, как вы, возможно, знаете, тяжело заботиться о том, кто не заботится о себе сам. Потому я полагаю, что создание Юниона — благоприятный фактор для укрепления отношений между владельцами и работниками. Несмотря на ряд сложностей, связанных со становлением этого процесса.

— Вот как? Раньше-то вы говорили другое, — лихо этот крендель переобулся в прыжке! — Я полагала, что вы, как член Совета Гильдий, должны быть обеспокоены.

— Увы, не все мои коллеги по Совету разделяют мою оценку происходящего, — мягко ответил Хаким. — Многие опасаются перемен и полагают, что это приведет к снижению доходности порта. А иные и вовсе боятся, что дело их жизни будет поставлено под угрозу. Однако я полон надежд, что после некоторого, возможно, тягостного периода становления перемены приведут лишь к росту всеобщего процветания.