По шеренгам черных мундиров пробежало движение. Щиты сомкнулись.

— Видали? — Страйк ткнул в них пальцем. — Ждут, когда мы сорвемся! Не дождутся!

— Не дождутся! — дружно ответила толпа.

Страйк выпрямился. Кажется, вождь не выражал устремления толпы, а направлял их. Мой мальчик вырос.

— Пусть кхазады идут. Не трогать. Не плевать. Не оскорблять. Пусть каждый день видят нас и знают: дорога назад не закрыта. Страх не вечен. А товарищей помнят долго.

Седобородый кхазад поднял голову и на мгновение встретился со Страйком взглядом.

— Но и мы здесь торчать не будем! — продолжил вождь. — Нам оставили два пути: лезть на щиты или смотреть, как нас делят. А я не хочу ни того ни другого. Уходим на старый мол!

Толпа загудела:

— Сдаемся⁈

— Нас выдавили!

— А ну тихо! — рявкнул Страйк. — Бежит тот, кто испугался. А мы идем на собрание! Посчитаем запасы. Решим, как кормить семьи уволенных. Отправим посланцев к лагерям новеньких — пусть знают, в какие условия их везут.

По толпе прокатился злой смех. Сотни кулаков взметнулись над головами.

— Третий и пятый причалы — разворачивайтесь! — командовал Страйк. — Мастерские — следом! Грузчики держат середину! Не толкаться, на ругань не отвечать! Идем на мол!

Готовый сорваться людской водоворот превращался в колонну. Кхазады входили в доки, бастующие отступали на старый мол. Скоро гвардейцы со своими грозными щитами охраняли пустую улицу.

А на следующий день две трети бастовавших работников Порта вышли на работу.

Оставшиеся со Страйком заняли заброшенный квартал на старом моле и засели там, не делая ничего.

— Ну и что ты думаешь со всем этим делать, вождь?

— Надо продолжать борьбу, — ответил Страйк, и в его голосе не слышалось привычного воодушевления. — Мы не должны останавливаться на половине дороги…

— Ты сам-то в это веришь?

— А что мне еще остается?..

Мы сидели на краю старого мола, болтая ногами над водой. Внизу серые волны разбивались о щербатый бетон, иногда до нас долетали холодные брызги. День выдался дождливый и пасмурный — редкость для этих широт. Тучи ползли над бухтой так низко, что казалось, их можно было потрогать рукой, а горизонт растворился в мутной серой мороси.

С океана дул пронизывающий ветер. Я плотно запахнула на груди обычно полурасстегнутую рубашку. Забавно, насколько же я успела здесь адаптироваться… Совсем перестала замечать жару, которая нещадно изводила меня в первые недели. Сейчас мне было холодно. Смешно звучит для уроженки Архангельской губернии, но я в Африке, и мне холодно.

За нашими спинами привычно шумел лагерь несломленных бастующих: скрип брезента под ветром, чей-то кашель, детский плач, доносящийся из глубины лагеря, лязг пустого бидона, который кто-то катал по камням. Всюду валялись размокшие картонные коробки от гуманитарки. Свежий запах соли и йода, поднимавшийся от моря, боролся с тяжелой вонью, идущей от синих кабинок биотуалетов. Мятежники прятались от дождя под кое-как натянутым старым брезентом, который то и дело хлопал на ветру. Уже начало темнеть, лагерь наполнился светом разномастных ламп.

Страйку остались верны только его снага — и то, кажется, не все. Они сидели на молу, промокшие насквозь, но упрямые. Иногда ветер доносил сюда глухой гул порта: он работал сейчас едва на две трети от той мощности, что была до начала всеобщей стачки.

— Я не знаю, как нам выпутываться из этой… из этого всего, — негромко сказал Страйк, глядя на волны.

— Журналисты сегодня были?

— Нет. Вчера заехал один фургончик, пятнадцать минут поснимал — и был таков.

— Кажется, мировая пресса потеряла к нам интерес, — кивнула я.

Действительно, забастовка в порту Касабланки перестала быть горячей темой. После ее начала успел обрушиться мост где-то на другом конце света, а у одной из авалонских принцесс вышла громкая размолвка с мужем — и пресса дружно переключилась на эти новости, оставив нас мокнуть под дождем в полном информационном вакууме.

Ситуация была, что называется, цугцванг. С одной стороны, без снажьих бригад порт не мог работать в полную силу: как ни крути, эти сильные и неприхотливые орки оставались незаменимы на погрузке. С другой стороны, заводить в порт новых снага было опасно — их слишком легко мог перетянуть на свою сторону свежеинициированный вождь. У самого же Юниона тоже не осталось ни одного осмысленного хода: на те тридцать процентов, которые Страйк презрительно называл «тридцатью серебрениками», бастующие согласиться никак не могли, а требовать большего было бессмысленно. Впрочем, теперь им и тридцати-то никто не предлагал.

При этом снага не давали повода устроить массовую бойню: они просто сидели на молу, ни на кого не нападали, даже никого особо не задирали — и уходить тоже не собирались. На самом деле большинству было уже просто некуда уходить. Многие семьи бастующих перебрались на мол вместе, потому что больше находиться было негде: из рабочих общежитий их выселили, а денег на съем жилья в городе взять было неоткуда. Просроченных дешевых продуктов из гуманитарки пока хватало на всех — и то, как говорится, хлеб. Но долго ли Тайный приказ еще будет финансировать этот бунт, давно потерявший и цель, и смысл, и имя действия?

— Я должен был подумать о последствиях, — тихо сказал Страйк. — Не должен был вести свой народ на войну, в которой мы не сможем победить… Я помню, ты пыталась меня предупредить, Русская Борзая. Спасибо, что была рядом все это время. Спасибо, что сейчас не даешь нам всем передохнуть с голоду.

Я изумленно уставилась на Страйка. Кажется, наш юный вождь начал интересоваться чем-то, кроме себя и своего невпереннего величия! Мальчик и правда повзрослел. Правда, поздновато…

Хорошо, что Страйк не спрашивал меня, что ему делать. Вообще-то я и сама не знала, что ему делать. Больше того, точно так же я не знала, что мне делать.

Сезон, который еще недавно казался чем-то бесконечным, завершался. Ахад уже должен был встать на ноги. Сегодня я все-таки оставила его на попечении врачей, хоть он и порывался пойти со мной.

Нам с ним оставался последний бой, причем, как бы мне ни хотелось этого избежать, с Тариком. Победитель становился первым чемпионом Сезона. У меня были все шансы выиграть — Тарик могуч, но он-то не маг, а значит, не сможет сдержать Ахада.

Впрочем, меня это не особо радовало. Победа означала, что я потеряю друга. И хорошо еще, если только в качестве друга, а не вообще все потеряют братишку Тарика. За чемпионский титул урук будет стоять до конца.

В любом случае Сезон завершится, и я получу на руки астрономическую сумму заработка. Но что толку в этих бешеных деньгах, раз Илюхи здесь нет? А ведь год его командировки истекал. Что делать, если он не вернется? Ехать его искать? Разумеется, я так и поступлю, но кому это поможет? Я ведь помнила, что два года назад Илюха был куда лучше приспособлен к выживанию в тех суровых местах, чем я.

В целом у меня не было ощущения, что год в качестве гладиатора обогатил меня каким-то очень важным пониманием жизни, дал незаменимый опыт, сделал сильнее и мудрее. В этом плане учеба в университете Магриба принесла больше, но я успела прослушать только первый курс. Еще хотя бы три-четыре года занятий — и из меня выйдет сносный нейроинженер с базовым представлением об основных экономических и социальных реалиях и философских теориях.

Но то ли это, что мне сейчас нужно? Пусть мое положение и не выглядело настолько отчаянным, представления о том, что делать дальше, у меня было не больше, чем у незадачливого юного вождя народа снага-хай.

— Нам надо собраться с духом и найти выход из этой западни… — Страйк ни к чему не призывал, кажется, он просто думал вслух.

Его прервал посторонний голос — не из тех, которые я ожидала тут услышать. Рука в кожаной перчатке легла мне на плечо.

— Гая…

Я резко обернулась, одновременно вскакивая на ноги. Передо мной в элегантном плаще и шляпе с полями стоял мой начальник Роман Дмитриевич Тургенев.