Что иначе нельзя.

Твою ж Галадриэль! Вот как это работает. Вернее — работало.

И ладно бы только государь-менталист, ему сам Человек Иисус велел промывать подданным мозги во благо Государства. Но ведь… это была не единственная моя ментальная прошивка.

Прежде я словно смотрела на собственную жизнь через мутное стекло. Стоило приблизиться к некоторым темам, как взгляд сам собой соскальзывал в сторону.

Теперь стекло исчезло, и я уже не могла не знать, что моя сестра Рея использовала меня. Пряталась за моей спиной. Поддерживала меня в решениях, которые в конечном счете сделали ее самой могущественной владетельницей Севера. А когда пришло время держать ответ, предоставила мне самой разбираться со всем этим балаганом на царском суде.

Суд, между прочим, вполне мог закончиться совсем другим приговором.

Я ведь знала это все время. Знала — и одновременно… не думала в ту сторону.

Теперь наши пути с сестрой просто разошлись. Мы все реже созваниваемся и, если уж говорить честно, не слишком интересуемся делами друг друга. Обмениваемся новостями, задаем положенные вопросы, повторяем раз за разом, как сильно скучаем…

А ведь когда-то я считала ее самым родным человеком на свете.

Что ж. Ладно. Такова жизнь.

Это не значит, что мы с Реей никогда по-настоящему не любили друг друга. Любили, конечно. Просто власть и могущество, успех и деньги, сила и слава — все это меняет людей… Они сначала как бы отдельно от человеческих отношений, вроде как внешняя такая цель — а потом незаметно вытесняют все остальное.

Ах, Моргот, еще же бой с Тариком. Ладно, до него пока целых два дня.

Я ожидала, перекресток присвоит меня — а он вместо этого дал мне свободу… вот только что я с ней делать буду?

Так, ладно, хватит думать. Как говорят мои друзья уруки, если будешь много думать, то так никого и не убьешь. На часах шесть утра. Пора действовать.

Я наскоро привела себя в порядок, оделась и собралась идти к Ахаду, которого сегодня обещали выписать. Но тут за дверью послышался знакомый топот. Понятно, горгон не стал меня дожидаться и выписался из медицинского блока самостоятельно.

Следующий час мы ничего конструктивного не делали: только катались по полу, визжали, дурашливо дрались и носились по покоям. Ахад затребовал все те почесывания, которых ему целую неделю не доставалось из-за повязок. Потом принес свой мячик и не успокоился, пока я не бросила его раз, наверное, сто, чтобы он мог, задыхаясь от восторга, приносить его мне.

Сильно мой питомец заскучал за неделю лечения!

Позавтракали мы, не отрываясь от всех этих занятий. Благо, теперь, как чемпионам, нам не нужно было топать в столовую: еду для нас накрывали в отдельной комнате.

— Представляешь, Ахад, — сказала я, расчесывая ему пузо, — я теперь вроде как воплощение божества. Ну, не на постоянной основе, конечно, а вахтовым методом.

Ахад посмотрел на меня понимающе и философски повел ухом: мол, с кем не бывает.

Невероятным усилием воли мы прекратили возню и собрались на прогулку. Когда мы уже выходили, в столовую вошла служительница.

— Госпожа, к вам посетитель.

— Это кто еще? — слегка растерялась я.

Вообще-то посетителей сюда не пускали. Естественно, посмотреть на гладиаторов и пообщаться с ними хотела чертова прорва народу, но Арена, торговавшая нашим временем, оберегала нас от назойливости поклонников.

Хотя обычно все распоряжения чемпионов выполнялись беспрекословно, служительница не стала отвечать на мой вопрос.

— Вам лучше увидеть самой, госпожа, — сказала она.

Заинтригованные по самое не балуйся, мы с Ахадом вышли в нашу гостиную.

Меня изумило не столько само присутствие Тургенева, сидевшего за столом, сколько то, что он поднялся при моем появлении. Я совсем забыла здесь, в дикой Африке, что все эти этикетные штучки вообще существуют!

— Гая, я очень за тебя переживаю, — сказал мой начальник. — Ты как?

О чем это он? Ах да, он же думает, будто я думаю, что мой муж погиб.

— Я хорошо, — сказала я. — Вы садитесь. В ногах правды нет. Вы ведь по делу?

Я тоже плюхнулась на стул и уселась напротив начальника. Тургенев посмотрел на меня с сомнением и после паузы сказал:

— Хорошо. Мы можем перейти к делам, если тебе так проще. Как государственный служащий я должен официально известить тебя кое о чем. Ты готова это выслушать?

— Да, вполне.

— Во-первых, ввиду обстоятельств… Государь Иоанн Иоаннович подписал твое помилование.

Помилование? Ах да, я же приговоренная преступница. Совершенно забыла за всей этой суетой.

— Ты можешь вернуться домой, Гая, — сказал Тургенев.

Домой? Но как я вернусь домой, когда мой муж здесь? Мой дом там, где он. А в России у меня больше нет дома.

Кажется, Тургенев ждет какой-то реакции.

— Я вас поняла, — сухо ответила я. — Что-то еще?

— Да. Если ты готова заниматься финансовыми вопросами, я должен тебе сообщить, что твой муж оставил наследство. В России у него есть мать и сестра — им он отписал некоторые суммы. Все остальное переходит к тебе. Я запросил в нотариальной конторе точные данные, но предварительно могу сказать, что в наследство входят крупные денежные суммы в разных валютах, инвестиции и апартаменты в комплексе «Амфи». Илья позаботился о том, чтобы ты ни в чем не нуждалась.

Деньги? Боже, какая ерунда! К чему это? Я и сама буду богата уже через два дня. Хотя… я вспомнила Азанию с ее поселками, где люди ютятся в цинковых гробах. Да, пожалуй, деньги лишними не будут.

— Я и сама могу обратиться в нотариальную контору, — сказала я и вспомнила о вежливости. — Однако благодарю вас за то, что сообщили.

Тургенев еще немного посмотрел на меня с каким-то сложным выражением лица, потом сказал:

— Полагаю, это все. Тебе лучше отдохнуть. На тебя столько всего свалилось. Ситуацию с портом в Касабланке, пожалуй, можно завершить и без твоего участия.

Черт, порт этот еще… О нем я тоже позабыла. Нет, ну как это — без моего участия? Я что, так и брошу глупых снага с их бестолковым вождем на старом молу? Нетушки, так дела не делаются.

— Я готова продолжать работу по порту, — сказала я. — Какие у нас дальнейшие действия? Есть какой-то план?

— Если ты уверена… Вообще-то, твое участие действительно нужно. Юнион свое отработал, беспорядки выбили почву из-под ног у местных властных кругов. Наши дипломаты смогли продавить большую часть того, что нам требовалось — не все, конечно, но идеальных решений не бывает. Ты справилась со своей работой. Теперь ситуацию пора урегулировать.

— Каким образом?

— Вот именно это мы сейчас и обсудим с уполномоченным представителем Совета Гильдий. Насколько я знаю, вы с ним хорошо знакомы. Переговоры будет вести глава гильдии сангвиомагов Хаким ибн Аббас. Вообще-то, сейчас я собираюсь отправиться к нему. Полагаю, тебе стоит принять в этом участие. Часть урегулирования будет на тебе. Нас ждет машина.

Я поднялась с места.

— Благодарю, я поеду своим ходом. Дорога мне хорошо известна. Ахад, детка, нас ждет твой любимый бассейн! Пойдем.

Ехала я неспешно — все равно «Рысь» была быстрее любого автомобиля, а прибывать на место раньше Тургенева не особенно хотелось. Касабланка только просыпалась: торговцы поднимали металлические ставни лавок, дворники смывали с тротуаров ночную пыль, а из распахнутых окон тянуло кофе, горячим хлебом и пряностями. Над плоскими крышами дрожал розоватый свет, улицы еще оставались непривычно просторными, но город уже наполнялся гудками, голосами и стрекотом первых мопедов.

Ахад то бежал рядом, почти касаясь плечом мотоцикла, то вырывался вперед и, обернувшись, торжествующе лаял. Иногда он отвлекался на особенно соблазнительный мусорный бак или принимался преследовать голубя, но тут же вспоминал обо мне и возвращался.

А я думала о том, что привыкла относиться к Хакиму ибн Аббасу настороженно. Разумеется, все, что он говорил мне об уважении и желании сотрудничать, было чистой воды липой. На самом деле он хотел меня использовать, а потом выбросить. Для него я была одноразовой, как презерватив. Это я понимала хорошо.