Вообще-то никакой тайны из наших правил никто не делал. До каждого, кто изъявлял желание отправиться в поход, четко доносили: ни боевой опыт, ни магические способности или их полное отсутствие, ни крутизна снаряжения, ни размер вступительного взноса не дают никому ровным счетом никаких привилегий. Вся добыча, которую мы возьмем в разломе, в равных долях достанется каждому — будь то боевой маг второго порядка или женщина, стирающая бойцам подштанники, опытный командир, породистый аристократ или беглый чернорабочий. Жизнью и целостностью шкуры под пулями рискуют все одинаково, а значит, и награду должны получить равную. Многих такая уравниловка категорически не устраивала, и они убирались восвояси. Мы их не держали и не уговаривали.

Каждый участник имел право указать имя наследника, которому в случае его гибели отправят причитающуюся долю. Я сама после некоторых колебаний вписала имя и адрес Рейки. Все, что я думала о сестре теперь и чего старательно не замечала раньше, оставалось исключительно моей внутренней проблемой. Рея ведь никогда и не скрывала, что ей чертовски удобно прятаться за моей спиной. Мои иллюзии и обида, накатившая после того, как эти иллюзии разбились вдребезги — сугубо мое дело. Я обязательно свяжусь с сестрой с нашей последней стоянки в Магрибе, но не сейчас. Сейчас внутри все еще кипела злость — пусть даже больше на себя, чем на Рейку.

Ахад ткнулся влажным прохладным носом мне в бедро, мгновенно уловив, как я одеревенела от этих мыслей. Я машинально опустила ладонь на его гребни, и он утробно заурчал.

Мое внимание привлек юноша в форме курьерской службы, изо всех сил пробивающийся ко мне через толпу:

— Это велено передать вам лично в руки! — надрывался он, лавируя между ополченцами, деловито разбирающими ящики с автоматами.

— Пропустите его, — громко велела я бойцам.

Парень бережно опустил на растрескавшийся, заляпанный мазутом асфальт две увесистые сумки и с вежливым поклоном протянул плотный белый конверт:

— Господин Хаким ибн Аббас настоятельно просил вас прочесть это.

Я сорвала ногтем алую сургучную печать и развернула плотный лист. Письмо было выведено от руки затейливым почерком с каллиграфическими завитушками. Хаким писал лично — и, разумеется, на безупречном русском.

'Уважаемая Гая Васильевна!

Ручаюсь своей репутацией делового человека, что все оговоренные грузы доставлены в срок и в полном объеме. Я взял на себя смелость добавить кое-что сверх утвержденного списка — расширил номенклатуру медикаментов и добавил партию средств от насекомых. Мой род испокон веков жил в песках, и нам лучше других известно, какие мелочи на границе пустошей становятся вопросом жизни и смерти. Этот небольшой дар ничего вам не будет стоить.

Помимо этого, я позволил себе собрать комплект походного снаряжения лично для вас. Надеюсь, вдали от благ цивилизации вы найдете этим вещам применение.

Если я могу быть полезен чем-то еще — сию минуту или в дальнейшем — лишь дайте знать. Я восхищен, что вам удалось выжить в городе, самые могущественные люди которого мечтали убить вас. И меня искренне радует, что вы наконец начали вести партию как самостоятельная фигура, пусть пока и не на моей стороне доски. Однако все дороги рано или поздно встречаются на перекрестке, и я не сомневаюсь, что наши практические интересы вскоре сойдутся.

В том ресурсе, к которому вы направляетесь, кровно заинтересованы крупнейшие мировые державы. Это дает колоссальные возможности, но несет и смертельные риски. Будьте уверены: многие захотят надавить на вас, чтобы заполучить монополию на геммы разлома Шамбара. Ваша далекая холодная родина, связь с которой вы все еще бережно храните, непременно попытается сыграть на вашей ностальгии. Однако я убежден: вы сумеете трезво взвесить все риски и принять верное решение.

Да, Магриб лежит в стороне от Азании, но порт Касабланки — который возвращается к нормальной жизни — остается ключевым транспортным узлом всего побережья. В любом случае все снабжение вашей кампании неизбежно пойдет этим путем. Надеюсь, вы оцените выгоду от сотрудничества с теми, кто контролирует эти ворота.

Впрочем, довольно слов. Как говорят на вашей родине, не будем делить шкуру неубитого медведя.

От всего сердца желаю вам воинской удачи, ибо всем остальным вы уже обладаете в избытке. И верю, что вы непременно отыщете своего супруга.

С надеждой на долгую плодотворную дружбу,

Хаким ибн Аббас'

Я криво усмехнулась, сунула сложенный лист в карман и смерила сумки взглядом. Кожа добротная, фурнитура из стали — даже с виду они стоили целое состояние. Внутри наверняка лежало нечто безупречно подогнанное, надежное и дорогое. Но я не хотела брать себе то, чего не будет у остальных.

Я окликнула маячившего неподалеку жилистого паренька-снага:

— Сделай доброе дело, отволоки эти баулы в медицинский фургон.

Пусть самое качественное снаряжение послужит тем, кто окажется в наихудшем положении. Так будет честно. Именно на этом принципе мы и дальше будем строить все наше дело — лучшее отдавать тем, кто острее всего в этом нуждается.

Весь мой собственный походный скарб состоял из сумки со шмотьем и увесистой стопки академических учебников. К счастью, университет Магриба оставался заведением консервативным и издавал материалы всех курсов на добротной бумаге. Так что хотя бы первое время я смогу грызть гранит науки заочно, хотя бы и при свете коптилки. Правда, мне будет остро не хватать анатомических практикумов в университетском морге. Впрочем, трупов на моем жизненном пути предвидится в избытке, так что как-нибудь приспособлюсь.

Я вложила в наше предприятие все свои гладиаторские выплаты — внушительный гонорар второго чемпиона Сезона, хотя официально такого звания не существовало. Тарик, не раздумывая, поступил точно так же, разом удвоив общую казну. А вот Юсуф, к примеру, прямо заявил, что отдает половину накоплений, а остаток прибережет на личные траты. Это было его право — обязательной дани мы ни с кого не требовали. Общим объявлялось лишь то, что нам удастся отвоевать в походе, но никто не посягал на личные сбережения бойцов. Тем более что Юсуфа официально вышвырнули из клана и лишили прав на родовое наследство — за душой у него, кроме гладиаторского гонорара, ничего не оставалось.

Добровольцы вносили в общий котел столько, сколько считали нужным. Признаться, суммы порой приятно удивляли: кто-то элементарно не желал ударить в грязь лицом перед товарищами, а кто-то трезво осознавал, что от качества провианта и запаса патронов напрямую зависит целостность его собственной шкуры.

Тургенев возник буквально из воздуха — безупречно элегантный, в светлом пальто и фетровой шляпе с мягкими полями, будто вышел на променад по Невскому проспекту, а не стоял посреди вооруженного лагеря, охваченного лихорадкой сборов.

— Ты действительно вознамерилась строить карламаристскую утопию, Гая? — поинтересовался он, разглядывая меня с легким прищуром.

— Карламаристскую? — Я фыркнула. — Нет, свою собственную. И никакой утопии тут нет — обычное равноправное товарищество, где у каждого дольщика равный голос и равный пай.

— Подобные социальные эксперименты за всю историю Тверди ни разу не выдержали проверки реальным масштабом.

— На Тверди и без меня хватает мест, где счастье богатых производится из горя бедных. Полагаю, любой желающий может найти себе стойло по вкусу. А я намерена создать прецедент.

— Революции всегда захлебывались в крови.

— Оттого, что пытались преобразовать уже существующее. А я создам новое. С добровольцами, на ничьей земле.

— И ты искренне веришь, что боевого мага второго порядка устроит абсолютно такая же доля добычи, как у санитарки, выносящей за больными нечистоты?

— А вы всерьез полагаете, что ухаживать за ранеными приятнее и легче, чем швыряться огненными шарами? — Я передернула плечами. — С нами идут больше семи тысяч разумных, Роман Дмитриевич. И никого мы не тащили на аркане. Все они приняли условия добровольно и в здравом уме. Не всем, знаете ли, доставляет удовольствие жрать в три горла, когда на соседней улице кто-то голодает. Хочешь, чтобы что-то было у тебя — сделай так, чтобы это могли получить все. Справедливость — редкая, немыслимая ценность. За нее многие готовы драться.