— Ты все делаешь неправильно, — продолжал гундеть Тургенев. — Не знаю, как тебе это удается, но ты умудряешься сделать неправильно абсолютно все.

Тут уже я не выдержала и огрызнулась:

— Если бы я все делала правильно, когда вы послали меня искать Мачоси, то либо утонула бы, либо, без дураков, оказалась бы в рабстве, и никакой спасательной операции не состоялось бы.

— Но жениться-то зачем было? — Тургенев воздел руки к потолку. — Это… непрофессионально. Ну предались бы страсти тихонечко, дело молодое. А теперь каждая собака в Касабланке знает, что вы связаны навсегда. Впрочем, за это несправедливо порицать тебя одну, так что замнем для ясности. Но пожалуйста, больше так не делай.

— Больше я так не буду делать, — уверенно обещала я.

Больше я не буду выходить замуж, правда. Пора завязывать с этой привычкой.

— Ладно, — сменил гнев на милость начальник. — Допустим, за твое странное поведение на испытании я отчитался, свалил все на Илюху. Ему сейчас от этого ни жарко ни холодно. Но это не значит, что ты можешь… как выражаются авалонцы, оскорблять мой интеллект. Я чувствую, когда мне… как это говорится… порожняк гонят. Что у тебя на самом деле произошло в ночь последнего испытания?

Я вздохнула. Мой начальник был человеком немного нервным, но, в сущности, незлым и заслуживал честности.

— На самом деле я просто не хотела, чтобы гильдия сангвиомагов использовала Государство для того, чтобы порешать свои грязные и кровавые вопросики. Поэтому вмешалась в то, во что смогла. Не то чтобы я испытывала теплые чувства к гоблинам, но когда слабых заставляют отвечать за грехи сильных — мне это не нравится.

— Твоя работа не о том, что тебе нравится и что не нравится, чего ты хочешь делать и чего не хочешь, — Тургенев, как и предсказывал Илюха, принялся читать нотацию. — Твоя работа в том, чтобы добиваться поставленных целей. Ты хотя бы что-то с этих гоблинов получила?

Я пожала плечами:

— Да что с них возьмешь? Им самим бы кто подал… Присылали, вроде, пироги какие-то, варенье бабушкино. Я все это не глядя отправляю в городские приюты, у нас на Арене и так неплохо кормят. А гоблинам я сказала, что они мне ничего не должны.

— И напрасно. Ты нерациональна и неосмотрительна. Ты должна на все смотреть как на ресурс, который может быть использован на благо Государства, а не действовать так, как тебе захотелось под влиянием момента…

Это начало мне надоедать, и я сказала, уперев руки в бока:

— Один мой новый знакомый, кандидат философии, называет это субъектностью. Когда ты не просто исполняешь приказ, а сам решаешь, что он для тебя значит и где проходит твоя граница. А без этого… Ну пожалуйста: у вас есть Долгоруков. Он вот именно что поставленных целей и добивается. Не больше, но и не меньше. Вам нужен второй Долгоруков здесь?

— Светлейший Лева… — поморщился Тургенев. — У него скверно сложилась жизнь. Знаешь, он ведь не всегда был таким. Когда мы в бытность кадетами ехали на ту базу на Сахалине, я искренне считал его… авторитетом для себя. Много воды утекло с тех пор. Теперь это все неважно. Важно, как ты можешь послужить Государству в той ситуации, в которой оказалась сейчас.

— А что не так с моей ситуацией? — огрызнулась я. — Понимаю, ожидалось, что я буду вхожа в элиты эти все сраные. Но какой в этом толк? Для этих расфуфыренных богатых гильдейцев — они здесь вместо нашей аристократии — гладиатор просто еще одна статусная игрушка. Вроде очередной машины или часов по цене атомного ледокола. О каком влиянии тут может идти речь? Оно примерно такое же, как у комнатной собачки. А моя аудитория — плоть и кровь этого города. Работники одного из самых значимых портов Тверди.

— И что, ты со своей аудиторией общаешься? Или только аплодисменты собираешь?

— Мы разговариваем… Сегодня поговорили. Портовые рабочие трудятся и живут в ужасных условиях, полностью зависят от гильдейского менеджмента — а призвать его к ответу нельзя, потому что трудовые отношения оформляются через фирмы-однодневки. Рабочим не нравятся такие расклады. Очень не нравятся. Дрова уже сложены. Не хватает только искры.

Тургенев наконец сел на деревянную скамью и задумчиво постучал по ней пальцами. Я с облегчением плюхнулась напротив. Кажется, обязательная начальственная выволочка («узнай, чем там заняты сотрудники, и немедленно их за это отругай») позади. Теперь мы переходим к конструктиву.

Тургенев сосредоточенно смотрел на фрески, но явно не видел их сейчас. Некстати вспомнилась байка из морга, где я стажировалась — прозектор рассказывал, что у Тургенева, который великий русский писатель, при вскрытии обнаружился аномально большой мозг. И зачем я, спрашивается, это помню?

— Ты слышала о карламаризме? — неожиданно спросил Тургенев.

— Да! То есть не особенно. Ну, так, краем уха разве что…

Я смущенно прикусила губу. Конечно, об учении Карла и Мары я слышала, даже почитывала кое-что в Сети из-под анонимайзера… лет в тринадцать, в самом протестном возрасте. Потом повзрослела и поняла, что некоторые вещи лучше не трогать. Карламаризм в Государстве Российском был не то чтобы официально запрещен, просто… не считался приемлемой темой для обсуждения. Ну разве что в совсем юношеской среде — чем только подростки не балуются. А все взрослые разумные в принципе знают, что избыточное потребление бобовых вызывает кишечные газы, что у Государя на правой ноздре бородавка и что гипотетически трудящиеся могут бороться за свои права, а не ждать милости от властей… но обо всем этом никогда не говорят. Не принято. Не стоит оно того.

— И совершенно напрасно, — Тургенев улыбнулся вроде дружелюбно, почти ласково, но у меня заныло под ложечкой. — Некоторые тезисы карламаристов звучат весьма… притягательно, справедливо даже. Хотя всем разумным очевидно, что любая попытка реализовать их на практике окажется губительна для Государства. Но ты сейчас не в своей стране. Совету Гильдий Касабланки нужно создать противовес. А вся экономика Магриба держится на деятельности этого порта…

— Вы хотите, чтобы я создала в Магрибе карламаристское рабочее движение? — медленно спросила я.

— Ну не так, чтобы прямо-таки создала… Нам тут полномасштабная гражданская война не нужна, наши грузы тоже идут через порт Касабланки. Да и не переоценивай себя, ты всего лишь артистка, пусть и быстро набирающая популярность.

— Но я должна призывать рабочих к бунту?

— Не совсем. Ты должна говорить о том, о чем они и без тебя думают. Только вслух.

— А когда за эти разговоры их начнут выкидывать на улицу?

— Вот тогда и выяснится, способна ли ты объединить их для совместного действия. Им надо создать… что-то вроде профсоюза.

— Профсоюз? — удивилась я. — Кассу взаимопомощи с общественной библиотекой и кружком хорового пения?

— Это в Государстве Российском у профсоюзов такая функция, — поморщился Тургенев. — Они могут быть не только клубом по интересам, но и средством борьбы рабочего класса за свои права. Найди тех, кто на такое способен, и предложи им назваться, например, Юнионом, на авалонский манер. И намекни, что возможно финансирование… с ними свяжутся. Но только если они в самом деле будут работать на осложнение обстановки в порту! Впрочем, слишком далеко заводить ситуацию не требуется. Достаточно, если Совет Гильдий как следует прочувствует, что его власть зиждется на не таком уж прочном фундаменте. Легкая качка создаст замечательную почву для переговоров по некоторым важным для Государства вопросам.

— К-каким еще вопросам?

— Пошлины, таможенная политика, спорные разделы целого ряда международных договоров… Не забивай этим голову. Твоя задача — развернуть деятельность, которая заставит сильных королевства сего немного понервничать. Раскачать недовольство настолько, чтобы его заметил Совет Гильдий. Стать искрой, из которой, гипотетически, может разгореться пламя. Устранить тебя физически не решатся — никому не захочется повторить судьбу работорговцев из Мачоси или Фарука ибн Аббаса — а ведь последний подданных Государя даже не убивал, только слегка обескровил. Все знают, что за своих Россия не пощадит никого. Правда, есть еще Арена… на то, что происходит там, не сможем повлиять даже мы. Эти ваши гладиаторские бои, они опасны?