Харт медленно покачал головой.

— Он на планете слишком известен. Это главная проблема. Его знают журналисты и если не все, то многие и почти все корпорации в том числе. Его история, его репутация, его способности — всё это известно. Любой корпорации, предложи им его, сразу откажутся. Если не сразу, то, как только наведут о нём справки и поймут, какую проблему они приобретут. Никто не захочет быть мишенью. Никто не захочет иметь дело с разумным, у которого столько влиятельных врагов.

— Погоди, есть же корпорация, которая выкрала Пилигрим у тебя? Они готовы обменять её на него. Может, с ними договориться? Может, они найдут применение парню?

— Я не пойму, вы хотите её вернуть обратно? — спросил Харт с оттенком беспокойства в голосе.

— Да ты обалдел, что ли? Хочешь, чтобы остатки колонии у нас разнесли? Просто продай его им. Отделайся от проблемы.

— У меня есть сильное подозрение, что это никакая не корпорация, а сами Имперцы или Мидланд ведут свои игры. Скорее второе. Мидланд выкрал её, а теперь хочет ещё и получить его, заодно подставив имперцев. Думаю, нам влезать в эти их разборки крайне опасно. Мы просто станем пешками в их разборках, с последствиями которые не сможем предугадать. Если мы продадим парня, Мидланд получит то, что хочет, а имперцы будут в бешенстве. Сделаем, наоборот, будет то же самое, только в другую сторону. Если мы оставим его здесь, Мидланд будет нас атаковать или имперцы. В любом случае мы в проигрыше.

Оверт помолчал, он видел, как Харт взвешивает варианты, рассчитывает убытки, прикидывает риски. Это был его привычный способ работать. Холодный, расчётливый, лишённый эмоций.

— Да, если это так, влезать в это крайне опасно, — согласился Оверт со вздохом. Этот вздох выразил всю его разочарованность ситуацией. — А если в другой системе? Там, где его не знают? Может, всё-таки попытаться переместить его в другое место?

— Транспортировка — это уже операция. Нужны документы на перевод, конвой, транзитные разрешения. На каждом уровне разумные, которые могут продать информацию. Слишком длинная цепочка для того, чтобы оставаться тайной. Слишком много возможностей для утечки информации. Любая попытка перевести его будет известна чуть ли не до её начала. Думал я об этом. Считаю это сложно, почти невозможно.

— Так придумай что-нибудь, — сказал Оверт с лёгким раздражением в голосе, каким говорят с подчинёнными, которые приносят только проблемы. — Ты ведь начальник колонии, не так ли? Это твоя работа, решать проблемы.

— Рад бы, — произнёс Харт, — но есть проблема, которую я не могу обойти. Он несовершеннолетний.

Оверт вопросительно посмотрел на него.

— А его опекун — лейтенант службы безопасности флота, — продолжил Харт. — Без его согласия и его подписи любая операция с заключённым будет незаконной. Не то чтобы нас это раньше особо останавливало, но флотское СБ — это не наша местная полиция. Эти умеют работать. Эти умеют искать. И если мы попробуем что-то с парнем сделать без согласия его опекуна, флот пришлёт к нам проверку. Серьёзную проверку.

— Насколько плотно лейтенант следит за делом? Он вообще в курсе текущего положения подопечного? Может, он просто формально опекун и не вмешивается?

— Получает ежемесячные отчёты о состоянии подопечного, как требует регламент. Последний отсчёт отправился к нему десять дней назад. Там ничего критического не было — стандартная обстановка, карантинный период. Но если что-то изменится, он имеет право запросить внеплановую проверку. И мы обязаны её предоставить.

— То есть он может в любой момент приехать лично?

— Теоретически — да. Но на практике офицеры флотского СБ редко летают в колонии лично. Предпочитают дистанционный контроль. Пока всё в рамках регламента — вмешиваться не станут. Они лениво следят за своими подопечными издалека. Но это до момента, пока что-то не случится.

— Так заплати ему, — сказал Оверт просто, будто предлагал купить кому-то стакан воды. — Найди подход, предложи сумму. У каждого есть цена.

— Можно попробовать, — осторожно ответил Харт. — Но у меня нет на него выходов. Ни прямых, ни косвенных. Флотское СБ с кем попало в неформальный контакт не вступят. Особенно по вопросам, касающимся их подопечных. Слишком рискованно для них же самих. Если офицер примет взятку по делу подопечного и это всплывёт, конец карьере, а возможно, хуже.

— Значит, нужно предложить так, чтобы не всплыло. Нужно найти способ, при котором офицер никогда не узнает, что это была взятка. Может быть, сделать это выглядящим как оказание какой-то услуги?

— Это легко говорить, — без особой дипломатии ответил Харт. — Труднее сделать, когда у тебя нет ни контакта, ни посредника, ни понимания, что этот разумный вообще из себя представляет и чего хочет в жизни помимо службы. Я не знаю, чем он живёт. Не знаю, какие у него слабые места. Не знаю, в чём его уязвимость. Без этого никакой подход не сработает. Любое предложение будет выглядеть как угроза его репутации и карьере.

Оверт помолчал. Харт видел, как тот что-то взвешивает, перебирает в памяти. Оверт был разумным, у которого были связи везде. Он работал десятилетиями, и многие его решения и сделки создавали для него долг или должника.

— Понимаю, — сказал наконец Оверт. — Ладно. Попробую выйти на него сам. Есть у меня одна старая возможность. Разумный, который может организовать правильное знакомство, не напрямую, а через несколько рук. Может, поможет. Может, найдётся что-нибудь на этого лейтенанта.

— А если не поможет? — осторожно спросил Харт, слегка приподняв бровь. — Что тогда?

— Тогда, — произнёс он медленно, как, взвешивая каждое слово, — мы будем вынуждены решить эту проблему другим способом. Более радикальным способом. Но к этому мы придём, только если первый вариант полностью не сработает. Даю тебе две недели. За две недели я должен знать результаты. Ясно?

— Ясно, — кивнул Харт.

Оверт чуть прищурился, именно так прищуриваются, когда не хотят отвечать прямо, но и молчать тоже было не нельзя. Это была одна из его привычек, которые Харт выучил наизусть за годы совместной работы. Секунда молчания перед ответом означала, что он делал выбор. Выбор тщательный, продуманный, взвешенный.

— Тогда будем думать иначе, — произнёс он тоном разумного, обдумавшего проблему со всех сторон. — Но сначала давай разберёмся, с чем именно мы работаем. Расскажи мне о нём подробнее. Не то, что в деле написано — это я и сам прочту. Там они все выглядят одинаково. Расскажи, что ты о нём думаешь на самом деле. Ты с ним говорил лично. Каков он на самом деле, когда никто за ним не смотрит?

Харт помедлил, подбирая слова. Вопрос стал для него неожиданным. Оверт обычно интересовался цифрами, рисками и суммами, а не характерами. Такой подход был ему совершенно несвойствен. В его лексиконе обычно не было места для подобных оценок. Харт всегда думал, что он жил числами, вероятностями, математикой деловых операций. Но сейчас явно что-то сдвинулось в его мышлении.

— Умный, — начал Харт медленно, тщательно подбирая каждое слово. — Он не по-детски умный. Держится спокойно, но это не безразличие — он всё время считает. Оценивает, просчитывает варианты. Я таких видел немного за почти двадцать лет в тюремной охране. Считаные единицы. Очень опасен. Я видел запись, как на него напал падальщик, один из авторитетов у местных падальщиков. Так, он с ним разобрался, не приложив никаких усилий. Словно искоренил назойливое насекомое, которое надоело видеть ему. Спокойно и хладнокровно.

— Что именно он просчитывает? — спросил Оверт, проявляя интерес, который уже казался Харту непритворным.

— Пути выхода, — ответил Харт. — Расстановку сил. Кто чего хочет и чем можно воспользоваться. Я видел это в его глазах, когда я делал ему предложение. Он слушал меня внимательно, но я отчётливо понимал. Он искал в моих словах не выгоду для себя, а ловушку. Не соглашался не потому, что ему не нравились условия. Условия для него были выгодны и привлекательны, но он их даже слушать не стал. Потому что не верит ни одному слову, которое исходит от тех, кто сделал это предложение, заинтересованных в его перемещении отсюда. Это был не отказ, из упрямства или гордости. Это была осознанная подозрительность.