Старший помолчал. Потом посмотрел вглубь прохода, и что-то в его взгляде изменилось. Я видел это выражение раньше, так смотрят те, кому только что сообщили, что произошло что-то серьёзное.

Медик переступил с ноги на ногу, едва заметно. Ему явно не нравилось здесь находиться. Разумный, привыкший к чистым отсекам и стерильным инструментам, здесь смотрелся совсем не к месту. Он то и дело поднимал взгляд к потолку, провожая глазами очередную порцию падающих камней, и с каждым разом выражение его лица становилось чуть более выразительным. Мне показалось, что ещё немного, и он просто откажется находиться здесь.

— Возвращаемся? — вдруг спросил он, обращаясь к старшему у охранников. Не громко, но достаточно настойчиво. В его интонации прямо читалось — я сюда приехал лечить, а не стоять под осыпающимся сводом и дышать дымом. Сам я тоже не горел желанием здесь оставаться, но у старшего из охранников, похоже, было своё мнение на этот счёт.

Старший у охранников ответил ему не сразу. Он смотрел на меня всё с тем же задумчивым, чуть прищуренным взглядом, как будто пытался прочитать ответ на вопрос, который ещё не успел задать. Я знал это выражение. Я видел его много раз прежде, на лицах разумных, которые пытались решить, стоит ли им доверять мне. И каждый раз результат почему-то получался один и тот же — они мне не доверяли.

— Надо бы проверить, — ответил он медику. — Может, там ещё кто-то есть…

Его голос был совершенно спокоен, но в нём ощущалась некая напряжённость. Я слышал эту напряжённость в голосах других охранников, которые были совсем не уверены в том, что там не произойдет новый обвал.

И тут он сделал то, чего я совершенно не ожидал. Посмотрел на меня. Не просто так, а с тем самым выражением, которое я уже хорошо научился распознавать. Так смотрят, когда хотят послать кого-то в место, куда сами идти не собираются. Туда, где опасно, но нужно кого-то отправить. Я хорошо помнил это выражение лица у Бари, когда он отправлял меня в самое пекло — проверить.

— Даже не мечтай, — ответил ему, не давая ему даже закончить фразу. — Я больше туда не пойду. Тебе надо — ты и иди. Ноги у тебя, насколько я вижу, целые. Снаряжение имеется. Фонарики у всех работают. Вот и вперёд.

Первое, что изучали вновь прибывшие заключённые в колонию, какие у них есть права, разумеется, я также не остался в стороне, тем более что никто из этого не делал тайны, и теперь я прекрасно знал, что заставить меня туда лезть силой, он не может. Устав колонии запрещает. Да и это была его работа, а не моя. Охранники здесь отвечали за порядок и безопасность. Он, конечно, мог отправить меня туда силой. Теоретически. Но думаю, он уже прекрасно понимал, что никого я там больше искать не стану. И не из упрямства, просто я не видел больше смысла там рисковать. Всё, что я хотел для себя выяснить, я уже выяснил.

Он посмотрел на меня с недовольством. Каким смотрят на заключённого, от которого ожидали большего сотрудничества, а получили в ответ отказ. Молодой охранник чуть отвёл взгляд, то ли не хотел участвовать в этом обмене взглядами, то ли сам прекрасно понимал, что туда по доброй воле не пойдёт никто.

— Ладно, — сказал старший наконец. — Возвращаемся.

Думал, что меня засунут в медицинскую капсулу, на это можно было рассчитывать, учитывая мою ногу, которая отзывалась болью на каждый шаг. Боль была постоянной спутницей, которой я давно привык, но всё равно хотелось, чтобы меня немного подлатали. Медик даже покосился на меня, один раз, мельком. Но он ничего не сказал. И не сделал. Очевидно, решил, что это не его инициатива. Или что я сам виноват. Или и то и другое. Впрочем, в медкабинете придётся всё равно меня осмотреть.

Но всё оказалось совсем иначе.

Охранники усадили меня в транспорт и повезли, совсем не в медкабинет, не в изолятор и не обратно в мою камеру. Багги ехала по тоннелям колонии уверенно, без остановок. Рассматривая коридоры колонии, где мы проезжали, я постепенно начинал понимать, куда именно мы едем. Тоннели становились шире, освещение ярче, стены чище. Мы направлялись не вниз, где держали заключённых, а вверх, к административному уровню. К кабинетам начальства.

Хорошего в этом было мало. Хотя, если честно, ничего хорошего в этом вообще не было. Когда тебя везут в кабинет командира колонии после инцидента, где погиб один из охранников, это редко кончается чем-то позитивным.

Охранники вскоре разделились.

Вначале от нас отделился медик с ранеными, его транспортное средство свернуло в боковой тоннель и растворилось в полумраке. Не сомневался, что двое охранников получат лучшую медицинскую помощь. Они были здесь своими. Следом у следующего перекрёстка, основная часть охраны отправилась по своим делам. Судя по направлению, они направлялись наружу, во внутренний двор колонии. А судя по их лицам, они совсем не горели желанием отправляться туда. Здесь в колонии было прохладно, можно сказать комфортно, а там сейчас наверняка стояла жара, и они все были одеты в защитную боевую амуницию. Они спешили избавиться от своего груза, от меня, и уехать туда, где хотя бы можно будет раздеться. Но здесь меня посетила другая мысль, а ведь Кевин с кем-то ходил разговаривать там впереди. Наверняка они это поняли и отправились проверять.

Сам я уже гарантированно знал, когда мы миновали развилку, куда мы едем. Всего один маршрут в колонии не вёл ни в камеры, ни на производство, ни в медкабинет, ни в столовую. Он вёл к кабинету начальника колонии.

Начальник смотрел на меня с выражением разумного, которому только что сообщили, что сегодня в третий раз за год прорвало трубу и всё в одном и том же месте. Виновника этого прорыва как раз доставили к нему.

— И почему я не удивлён, — произнёс он, хмуро посмотрев на меня. Его голос был спокойным, но в нём было столько едкости, что я почувствовал вкус каждого слова. — Ты же мне обещал. Дважды обещал. Что будешь сидеть тихо и до конца срока. Без проблем и происшествий. А что я вижу? Не успел прилететь и сразу попытка побега.

Меня усадили на привычный стул, то самый, привинченное к полу. Один из охранников застегнул наручники на руках, потом разрезал стяжку на руках, потом защёлкнул второй наручник на правом запястье и пристегнул меня к стулу. После чего я размял затёкшие запястья и пока я это делал, все четверо охранников вышли из кабинета.

Мы остались вдвоём с начальником.

— Начальник, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, — я здесь ни при чём. Это ваши охранники пытались меня выкрасть из колонии. По своей инициативе, а я здесь ни при чём.

Его лицо не изменилось. Он медленно покрутил кружку с остывшим напитком, посмотрел на неё, как если бы на ней было написано что-то важное, а потом отставил в сторону.

— Ты думаешь, я в это поверю? — спросил он у меня с усмешкой. — Мои охранники сами, по доброй воле, решили помочь заключённому бежать? Просто так? Из альтруизма?

Я знал, что он не верит ни единому слову. Знал это по тому, как он смотрит на меня. Но мне нужно было попытаться.

— Они не помогали мне бежать. Они меня тащили. Против моей воли. Это разные вещи, начальник.

— Разные вещи, — медленно повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Тебя тащили. А ты, значит, сопротивлялся. И в процессе этого сопротивления двое моих охранников оказались в медсекции колонии. Один из них с большой вероятностью не выживет.

Это было неожиданно. Я думал, что один из них уже покойник. Я не чувствовал его пульс, но я не медик. Если охранник умрёт, то это уже не просто инцидент. Это они посчитают как убийство. И даже если я докажу, что защищался, даже если все признают это самообороной, в колонии есть неписаный закон: убил охранника — считай, теперь ты покойник.

— Именно. Я и говорю, я здесь ни при чём, — ответил ему, но мой голос звучал уже менее уверенно.

— Послушай. — Он открыл планшет на столе и пробежал глазами по тексту. Его лицо оставалось невозмутимым, но я видел, как сжались его челюсти. — У меня перед глазами рапорт. В нём написано, что тебя нашли в запретной зоне. Рядом двое раненых сотрудников охраны. Оба без сознания. Ни один из них при задержании ничего не объяснил, потому что не мог. Дроид нашёл тебя, склонившегося над одним из них. В руках у тебя была что-то вроде оружия. Что я должен думать, по-твоему?