С такими, как Бари, подумал я, сворачивая в боковой проход, ведущий к моей камере, никогда нельзя доверять и рассматривать его предложения. Можно доверять только мотивам, только тому, что движет им. А мотив у него один, простой и понятный — выжить. Как и у меня.

Но и довериться Бари, безусловно, было бы откровенной и очевидной глупостью. Слишком много раз в моей жизни подобное доверие оборачивалось предательством.

Дроид-надзиратель на гусеничном ходу, медленно прокатился мимо меня, скользнув по моему телу сканирующим лучом. Это была обычная автоматическая проверка. Система тщательно следила, что все находились на месте, и никто не нарушает правила колонии, правда, в отношении меня это уже начинало сильно смахивать на паранойю.

Дверь моей камеры открылась, как только я подошёл к ней. Обычное дело в это время, до отбоя оставалось ещё около часа, время, когда заключённым позволялась некоторая свобода движения в пределах своих секций.

Кевин находился в камере, лежал на своей койке, как и обычно в этот час, лежал на спине, заложив одну руку под голову, в другой руке держа потрёпанный планшет с облупившимся углом корпуса, с трещинами на экране. Экран отбрасывал на его лицо холодноватый синеватый отблеск, выхватывая из полумрака острые скулы и щетину, которую он, кажется, в последнее время отращивал специально, может быть, чтобы выглядеть постарше или чтобы выглядеть опаснее, хотя она не придавала ему ни того ни другого. На экране мелькали яркие, контрастные цветные блоки какой-то простенькой игры, сам я никогда особо не вникал в развлечения Кевина.

— О, явился, — не отрывая глаз от экрана, протянул он, в его голосе слышалась насторожённость. — Тебя долго не было, я думал, тебя за стол к начальнику колонии вновь усадят.

— Уже сходил, — ответил я коротко, стягивая с себя верхнюю часть арестантской робы и вешая её на небольшой крючок у изголовья своей койки. Эти действия стали привычными, отработанными за месяцы жизни в этой камере.

— И как оно? — Кевин на секунду отвлёкся от своей игры, бросил на меня быстрый взгляд исподлобья.

— Без особых сюрпризов, — соврал я без колебаний. Не было у меня ни малейшего желания разговаривать с ним.

— Ну-ну, — протянул Кевин с явным недоверием в голосе, и улыбкой, которая говорила о скептицизме, но допытываться не стал. Он вернулся к своей игре, и на экране планшета что-то весело пискнуло, видимо, очередной уровень был пройден или был достипна новыя ступень. Кевин удовлетворённо хмыкнул, поднял планшет чуть выше, ища наиболее удобную позицию для продолжения игры. — Свет не выключай, как обычно, ладно? Мне ещё минут двадцать осталось до конца этой игры.

— Само собой, — ответил ему, подойдя к своей койке.

Узкая, жёсткая койка с тонким матрасом, матрасом который за годы, проведённые в этой в камере, приобрёл чётко продавленную форму тел предыдущих постояльцев и упорно не желал принимать форму моего тела. Угол матраса, как обычно, сполз с койки, обнажив край холодной металлической решётки, которая составляла структуру койки. Наклонился, чтобы поправить матрас, чтобы привести его в более или менее нормальное состояние. Ухватился двумя руками, расправляя ткань, пытаясь заставить его, лечь ровно, поверх решётки.

И в этот момент я почувствовал, как меня что-то укололо.

Это был почти безболезненный укол, где-то в нижней части бедра, чуть выше колена, через ткань штанов. Как укус насекомого. Рефлекторно вздрогнул и обернулся, и посмотрел на ногу, ожидая увидеть там какое-нибудь насекомое, какого-то жука или паука, или что вероятнее в этих стенах, острый кусок металла.

Но ничего такого там не оказалось. Наверно под робу залез, решил я для себя.

За долю секунды, я даже не успел понять, что со мной происходит, мир вокруг меня взял и поплыл.

Свет в камере вдруг показался мне слишком ярким, ослепляющим, потом наоборот тусклым, потом начал растягиваться в длинные размытые полосы.

Голос Кевина донёсся откуда-то издалека, из глубины, из другого мира, искажённый, замедленный, будто сквозь толстый слой воды, сквозь толщу материи:

— Клим? Ты чего…

Попытался ответить, попытался что-то произнести, что-то сказать в ответ, но и не смог. Язык вдруг стал чужим, тяжёлым, неподвижным, как будто его укусили и он опух, он больше не подчинялся командам моего мозга.

Колени подломились сами собой, помимо моей воли. Последнее, что я почувствовал, перед тем как потерять сознание, как моё тело, опускается на матрас, который я только что поправлял, и как темнота накатывает на меня.

Сознание ко мне возвращалось не сразу, а постепенно, по кусочкам, а потом медленно начинало собираясь воедино.

Сначала появился звук. Непонятый, ритмичный, шаркающий, как будто что-то тяжёлое, очень тяжёлое, тащили по неровной, шероховатой поверхности, по камням. Звук, который говорил о движении и о том, что я двигаюсь куда-то против своей воли.

Потом пришли запахи. Некоторые из них я весьма отчётливо почувствовал.

Влажность, пыль, металл, ржавчина, но всё это перекрывал резкий запах чужого пота. Это был запах далеко не одного разумного, а скорее сразу нескольких разумных, их пот, смешанный с каким-то химическим запахом, похожим на смазку для дроидов или механизмов, мной отчётливо ощущаться.

Полученных данных от запахов и звуков мне показалось недостаточно. Поэтому я стал медленно приоткрывать глаза, при этом веки мне казались тяжёлыми. Избили, и всё заплыло, подумалось мне.

Темнота вокруг вокруг оказалась темнотой, какая бывает только под землёй, собственно меня это совсем не удивило. Колония находилась под землей. Там, куда никогда не проникают лучи от местного светила. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым. Он давил на лёгкие и каждый вдох давался мне с трудом, а может мне это только казалось.

Впрочем, присмотревшись, понял, что не ослеп, так как ко мне время от времени попадал свет. Где-то впереди, далеко впереди, время от времени то появлялся, то пропадал тусклый, жёлтый кружок света. Свет от этого фонаря, был единственным источником света в этой кромешной темноте. Порой он выхватывал из мрака неровные, грубо обработанные, шероховатые стены неизвестного мне тоннеля, по которому меня тащили. Порой были видны следы от буровых машин, идущие наклонными полосами вниз, вверх, во все стороны, кое-где сохранились ржавые крепёжные опоры, подпирающие свод, там же наверху торчали обрывки старых кабелей, свисающие со свода тоннеля спутанными чёрными переплениями, давно обесточенные, забытые и ненужные никому.

Это явно была старая выработка, древняя, забытая всеми. Одна из тех, что были заброшены много лет назад, когда основной рудный пласт истощился полностью, корпорация решила перенести добычу глубже, в более богатые рудные слои породы, которые могли приносить больше прибыли. Сам я в колонии слышал о существовании таких тоннелей, из слухов, из историй, которые циркулировали среди заключённых. Истории о беглецах, отчаянных заключённых, которые скитались здесь неделями, месяцами, живя здесь в полном одиночестве, и абсолютной изоляции от остального мира, питаясь тем, что находили здесь. Хотя посмотрев по сторонам, понял, что эти рассказы — полный бред. Жрать здесь явно было нечего, если ты только не любитель камней. Да и с водой явные проблемы. Влажность присутствовала, но вода сверху однозначно не капала. А вот в рассказы о тех, кто заходил сюда и не возвращался, я теперь охотно верил, пока меня тащили, я заметил пару ответвлений тоннеля и понял, что потеряться здесь можно легко.

Меня, мои похитители, запихнули в мешок для трупов, в подобном увезли тело профессора, а в подобном меня тащили куда-то. При этом мешок они не застегнули, видимо, опасались, что я могу в нём задохнуться. Тащили, судя по всему, минимум двое. Хотя я из мешка видел только спину того, что шёл впереди и тащил мешок у моих ног. Он был невысок ростом, поэтому меня часто прикладывали спиной о холодный, неровный пол тоннеля. Порой мой затылок задевал мелкие, острые камни на полу и тогда я про себя вспоминал их и всех их ближайших родственников в весьма нелицеприятных выражениях, а также молча напоминал им о том, что нужно нежнее нести столь дорогой груз, а они его совсем не ценят.