— Тогда повернись к нам спиной! — сказал один из них.

Съязвить хотелось нестерпимо, я и так находился к ним практически боком, отвернувшись от света их фонарей, и спиной оказался бы, стоило лишь чуть подвинуть плечо. Но спорить с десятком стволов — занятие неблагодарное, особенно когда руки связаны, а нога после удара по ней чем-то тяжёлым ощущается так, будто в неё вбили раскалённый гвоздь.

Решил промолчать. Медленно без резких движений, развернулся к ним спиной и уставился в темноту тоннеля, из которого только что выбрался.

Один из охранников, видимо, самый молодой и осторожный, отделился от группы и подошёл сбоку, держа бластер наготове. Присел на корточки и, не отводя ствола от моей головы, свободной рукой проверил стяжки. Сначала на запястьях, потом на щиколотках. Подёргал, убедился, что держатся крепко. Только после этого позвал остальных.

Остальные подошли, посветили на завал впереди. Убедившись, что там не пройти и никого живых нет, расслабились настолько, насколько это вообще было возможно. Несколько из них начали проверять своих коллег, тех, что лежали рядом. Слышались отрывистые команды. Кто-то требовал медика, кто-то докладывал в колонию по рации обстановку, путаясь в выражениях, то и дело посматривая на завал.

Один из молодых охранников, присел рядом с лежавшим охранником и неловко пытался приподнять ему голову. Тот морщился, отмахнулся, что-то бормотал про воду. Мальчишка засуетился, сунул тому флягу, правда больше половины воды пролил ему на грудь.

Мной больше никто не интересовался. Я лежал в стороне, связанный, и представлял для них не больше ценности, чем один из камней под ногами. Слышал, как они обсуждают завал, как гадают, сколько здесь ещё продержится металлические арки и не стоит ли вызвать тяжёлую технику. Обо мне упомянули, всего один раз и то вскользь, как будто речь шла о мебели.

— Этого пока оставьте. — донеслось до меня.

А я не возражал. Совсем не возражал. Наверняка эти двое или трое действовали не втроём. Среди охранников точно были те, кто помогал этим троим вытащить меня из колонии. Сейчас они с большим удовольствием прикопали бы здесь меня. Поэтому я посчитал, что в моём положении невидимость была почти подарком.

Впрочем, совсем скоро среди них появился ещё один хорошо знакомый разумный.

Местный доктор выбрался из подъехавшего следом медицинского транспорта. На меня он бросил беглый взгляд, разумеется, узнал сразу, только бровь удивлённо дёрнулась — при этом он буркнул себе под нос:

— Ну конечно. Где ты, там обязательно что-нибудь случается, — он сказал это совсем негромко, но я услышал.

Охранников уже укладывали на носилки. Доктор сразу переключился на них, меня для него больше не существовало. Ни вопроса о самочувствии, ни одного взгляда в мою сторону. Время тянулось медленно. Доктор переходил от одного раненного к другому, светил в зрачки, ощупывал руки и ноги, что-то записывал для себя. Охранники поместили носилки в медицинский транспорт, после чего продолжили разговаривать вполголоса. А у меня в голове крутилась одна-единственная мысль, про то, что осталось под рухнувшей породой, и про то, что я знал.

Пытался понять, сколько прошло времени, и не мог.

Наконец, одного из охранников поместили в внутрь медицинского транспортника, тело второго уложили в багажный отсек, и только тогда доктор подошёл ко мне. Присел рядом, без малейшей вежливости, посветил фонариком в глаза, проверил зрачки, надавил на ногу. Я дёрнулся, это нажатие медика отдалось тупой, горячей болью. Он выпрямился и спросил без особого сочувствия:

— Что тут произошло?

— Надо поискать третьего, — ответил я, стараясь говорить спокойно, хотя горло пересохло настолько, что слова выходили хриплым шёпотом. — Он там, ближе к завалу. Их было трое.

Доктор повернул голову и посмотрел на завал. По его лицу скользнула тень, не сочувствия, а скорее досады, какая бывает у разумного, которому только что добавили работы сверх плана. Он поджал губы, потёр переносицу и ничего не сказал. Я заметил, что руки у него подрагивают, хотя лицо оставалось равнодушным. Усталость, наверное. Доктору тоже не нравилось это место, и туда к завалу он явно не хотел идти.

К моему удивлению, ни он, ни охранники не поспешили к завалу. Более того, никто даже шаг не сделал в ту сторону. Охранники переглядывались, один демонстративно отвернулся, другой принялся проверять оружие, которое явно не нуждалось в проверке. Третий вообще отступил на пару шагов, будто завал мог в любую секунду рвануть снова.

— Туда я никого не отправлю, — наконец произнёс старший, не глядя в мою сторону. — Опасно. Ещё обвалится.

— А дроида? — Я кивнул на молчаливую железяку, которая всё это время невозмутимо стояла поодаль, продолжая светить и снимать происходящее своими камерами. — Ему-то что будет?

Старший качнул головой.

— Ты знаешь, сколько он стоит? Мало ли что. Завалит его там, и кому потом платить?

Сразу понял, уговаривать бессмысленно. Эти готовы стрелять во что угодно, ввязаться в перестрелку с неизвестными, но добровольно идти к завалу, который в любую секунду мог продолжить обваливаться, никто из них не собирался. Совесть у них, видимо, была устроена весьма избирательно даже по отношению к своим же.

Дроид стоил дороже, чем жизнь, и никто даже не пытался делать вид, что это не так. Хуже всего было то, что в их логике не имелось ни единого изъяна. Дроид — имущество колонии, за него спросят. А заключённый или охранник, тем более мёртвый, уже ничего не стоит. Разумные, привыкшие считать так, перестают слышать, когда рядом с ними произносят слово «жизнь».

И всё же третий наверняка был одним из них: двое уже лежали на носилках, и оба из охраны. Значит, и третий, скорее всего, тоже. Сейчас я начинал сомневаться, что под камнями остался Ори. Надежда была слабая, и я это понимал. Но проверить всё равно требовалось.

— Ладно, — сказал я тяжело. — Сам схожу.

— Связанный? — с лёгкой издёвкой переспросил кто-то.

— А есть выбор? Развяжи!

Кто-то хмыкнул, кто-то отвёл глаза. Старший постоял, глядя себе под ноги, потом коротко кивнул, и этот кивок был красноречивее любого приказа. Иди, раз сам вызвался, никто тебя не держит. Тем более что бежать там некуда.

Развязывать меня они явно побоялись. Единственное, что сделали, — видимо, решив, что обязаны соблюсти хотя бы формальности, — нацепили мне на голову каску с камерой и фонарём, а потом поставили на ноги. Тот самый охранник — что проверял стяжки, неуклюже застегнул ремешок под подбородком, отступил на шаг, оглядел меня с головы до ног и произнёс с какой-то странной, почти искренней заботой:

— Береги голову.

Я даже не нашёлся что ответить. Это было так нелепо, слышать это от того, кто минуту назад держал ствол у моего затылка. Забота без тепла, из вежливости, как желают доброго пути кому-то, кого не рассчитываешь увидеть снова. Я кивнул, и он, кажется, остался доволен.

После чего мне перерезали стяжки на ногах и прихрамывающего, со связанными за спиной руками, отправили к завалу, искать тело их погибшего товарища.

Спиной я чувствовал их взгляды, без капли сострадания. Так смотрят на того, кто идёт по тонкому льду. Если провалится, будет о чём поговорить вечером в колонии.

Идти оказалось недалеко, и на том спасибо. Каждый шаг отдавался острой болью в правой ноге. При ударе что-то в ноге либо треснуло, либо было сильно ушиблено, но идти всё же было можно, хотя и с усилием.

Чем ближе становился завал, тем хуже становился воздух, пропитанный дымом и запахам горелой изоляции. Обвалившаяся порода кое-где ещё дымилась. Тонкие сизые струйки дыма появлялись из щелей между камнями, а местами в глубине проглядывали рыжие отблески, будто там, под обломками, что-то до сих пор тлело или горело. Под ногами хрустел щебень, и я невольно вздрагивал, ожидая, что может снова рвануть. У завала было жарко, пот начал стекать по вискам, заливал глаза, а вытереть его не мог. Мотал головой, свет от каски прыгал по стенам, и тени на стенах прыгали вслед за ним.