— Осторожен, — констатировал Оверт, произнеся слово так, как произносят диагноз болезни.

— Параноидально, — уточнил Харт с лёгким движением головы. — И при этом совсем не труслив.

— Говоришь, опасен в семнадцать лет? — осведомился Оверт, и в его голосе прозвучала нотка скептицизма, смешанного с интригой.

— Очень, — ответил Харт уверенно.

— Именно поэтому за ним охотятся, — пробормотал Оверт, скорее себе, чем Харту. Он откинулся на спинку кресла, ища удобное положение, которого не было и не могло быть в этом разговоре. — Ладно. Значит, добровольно не пойдёт, продать напрямую не выйдет, опекун стоит поперёк дороги. Давай системно, как всегда. У него есть родственники? Кто-то близкий, через кого можно надавить? Брат, сестра, тёти, дяди? Кто-то, кто ему небезразличен?

— Я проверял тщательно, — отозвался Харт, и в его голосе звучала уверенность разумного, тщательно выполнившего свою работу. — Родителей у него нет. Других родственников в реестрах тоже нет. Никаких. Ни единого упоминания в документах.

— Совсем никого? — В голосе Оверта мелькнуло что-то похожее на профессиональный интерес, то самое выражение охотника, учуявшего след. Это заинтересовало его больше, чем ожидалось. Его плечи немного подались вперёд. — Странно для парня его возраста. В семнадцать лет обычно ещё какие-то связи с родственниками остаются.

— Ничего странного, если знать его историю, — сухо ответил Харт. — Он вырос не в том месте, где заводят семейные альбомы. Он дикий. Совершенно дикий.

— А в каком месте вырос? — Оверт наклонился вперёд с явным интересом, заострив внимание.

— Неизвестно. Нет данных в архивах, нет свидетельств. Есть приятель по детдому. Один-единственный, как я понимаю, может что-то знать, но где он неизвестно. По слухам, на флоте под прикрытием флотской СБ. Может быть, может быть нет. Слухи они весьма ненадёжны.

— Понятно, — кивнул Оверт, показав, что принимает объяснение. — А у тебя там, в колонии, у него есть друзья, приятели? Кто-то из заключённых, с кем он успел сойтись за время пребывания там?

— Держится особняком, — ответил Харт, и в его голосе звучала уверенность. — Ни с кем здесь не сдружился. Разговаривает, в общей зоне не молчит, ни с кем не конфликтует, ведёт себя как обычный заключённый, но и не с кем не сближается. Осторожен. Он понимает, что любой, кто к нему приближается, может быть либо агентом, любопытствующим в целях осведомления, либо будущим инструментом давления на него. Одним словом, классический одиночка. Он живёт в собственном мире, построенном из недоверия и логики, и не приглашает в него никого.

Оверт потёр переносицу — жест, который Харт за годы совместной работы научился читать безошибочно. Шеф начинал злиться по-настоящему, но пока ещё сдерживался. Раздражение у него накапливалось, как облака перед грозой.

— Так, стоп, а девушка, — произнёс Оверт, выражая явное недоумение. — Подружка у него в таком возрасте точно должна быть? Юноша, здоров на вид, живёт в условиях, где отношения могли бы расцветать. Или нет?

— У него нет никого из наших дамочек, — уверенно ответил Харт, убеждённый в точности информации. — Отшивает всех и сразу. Холодно, вежливо, и окончательно. Не то чтобы он презирает их, просто не интересуется. Интереса к отношениям с ними у него нет. Вроде как Пилигрим есть его подружка. Если можно назвать так связь двоих.

— Вот ведь парочка, — выдохнул Оверт с явным неудовольствием. — Не парочка, а две большие ходячие проблемы. Значит, рычагов давления через близких на него у нас ноль. Можно сказать, полный ноль. Хорошо. Другой вопрос, более важный: а сам лейтенант, он вообще зачем взял опеку над ним? Это нестандартная история. И не решение судьи. Офицер флотского СБ и несовершеннолетний заключённый, что между ними может быть общего? Общая кровь? Общая история? Общая тайна?

— Точно не знаю, — признал Харт, поёрзав в кресле, выказывая собственное неудовольствие неполнотой информации. — В материалах дела присутствует только факт опекунства, без объяснения причин. По регламенту объяснение и не требуется. Закон позволяет иметь свои тайны и свои причины.

— Но у тебя есть свои версии? — настаивал Оверт, и в его голосе звучало требование, практически не замаскированное под вопрос.

— Есть несколько, — кивнул Харт, собираясь с мыслями. — Первый вариант, они познакомились до ареста, и лейтенант по какой-то причине взял над ним шефство ещё тогда. Может быть, спас его от чего-то. Может быть, ему был обязан чем-то. Второй вариант, лейтенант вёл дело, в котором он фигурировал как свидетель или информатор, и что-то пошло не по плану. Третий вариант, флотское СБ иногда берёт под крыло тех, кому помогло создать неприятности. Это инвестиция в будущую лояльность, страховка от того, что информатор не прекратит с ними сотрудничать.

— Значит, он информатор флотского СБ, а это интересно, — оживился Оверт. Глаза его заблестели, как у собаки, почувствовавшей свежий след. — Если он сотрудничал с флотским СБ — значит, у него есть что-то ценное. Информация, может быть. Связи, которые он успел завести. Разумные, которых он знает. И поэтому он интересен им.

— Или просто оказался в нужное время в нужном месте, — осторожно возразил Харт, выступая адвокатом здравого смысла. — Не стоит усложнять там, где может быть простое совпадение. Жизнь порой гораздо проще, чем мы думаем.

— В нашем деле совпадений не бывает, — поморщился Оверт, отметая возражение. — Запроси через свои каналы всё, что можно найти об их отношениях. Неофициально, разумеется, чтобы не засветиться перед флотом. Просто собери любую информацию, любые слухи. Всё, что поможет нам понять эту связь.

— Попробую, — согласился Харт, без особого энтузиазма. — Но ничего обещать не стану. Флотское СБ — это флотское СБ. От них можно много проблем получить. Особенно если речь об операциях с их информаторами. Они не любят, когда кто-то начинает интересоваться этими делами. Ревнивы они очень к своим тайнам.

— Пробуй, — коротко бросил Оверт, завершая точку. На мгновение он отвёл взгляд — что-то на боковом экране мелькнуло, уведомление или сообщение, — затем снова вернулся к разговору, собрав мысли воедино. — Теперь юридическая сторона. Самое важное. Есть ли способ обойти опекунство формально? Признать его дееспособным досрочно, через суд, через медицинское освидетельствование, одним словом, неважно как. Если он юридически взрослый, лейтенант становится просто посторонним разумным без каких-либо прав на вмешательство.

Харт помедлил. Он уже прокручивал этот вариант в голове, ещё до звонка руководства, пока сидел в тишине своего кабинета.

— Теоретически есть такая возможность, — начал он выкладывать, что надумал. — Досрочное признание дееспособности возможно по нескольким основаниям: самостоятельное проживание и ведение хозяйства, трудовая деятельность, доказанная психологическая зрелость по заключению независимого эксперта. По двум из трёх пунктов он, в общем-то, подходит идеально, особенно если подготовить нужное экспертное заключение. Эксперта можно найти, если знать, где искать.

— Так в чём проблема? — нетерпеливо спросил Оверт, барабаня пальцами.

— Нужен судья, — тяжело вздохнул Харт, произнеся слово как приговор. — Судья, который возьмётся за это дело, понимая, чьё имя стоит в графе «опекун». На этой планете все судьи, готовые к подобным услугам, слишком напуганы, слишком зависимы, чтобы связываться с делом, где в шапке стоит флотское СБ. Да и в дело непременно вмешается полиция. Это не местные разборки корпораций, здесь другой уровень риска. Судьи это понимают и не связываются с такими делами. Имперцы не прощают, когда кто-то вмешивается в дела его офицеров.

— Значит, нужен судья не с твоей планеты, — произнёс Оверт задумчиво.

— Возможно, — согласился Харт, сомневаясь в осуществимости. — Но это время. Неумолимо утекающее время. Пока прошение уйдёт в реестр другой юрисдикции, пока его примут к рассмотрению, пока пройдут слушания — это недели, а то и месяцы. И всё это время он будет здесь, у нас.