— Отпуск, послушай меня внимательно, я двадцать лет руковожу этой колонией, — произнёс он медленно, взвешивая каждое слово, — и за все эти годы я усвоил одну простую истину. Когда сверху приходит распоряжение касательно рядового заключённого без каких-либо объяснений — это значит, что дело нечисто, и мне лучше знать заранее, во что я оказался втянут. Потому что, если что-то пойдёт не так, отвечать придётся мне. Я хочу знать, что между тобой и Мидландом? И что между тобой и имперцами.

Обдумывал его слова, чувствовал, как медленно, по частям, начинает выстраиваться картина происходящего. Картина, которая мне нравилась всё меньше и меньше. Здесь я вспомнил слова его заместителя про погибших полицейских спецназовцев. Это не могло быть совпадением вместе с моим похищением. В том, что меня пытался похитить Мидланд, я уже не сомневался.

— То есть, — медленно ответил ему, — ты хочешь сказать, что понятия не имеешь, куда меня переводят и зачем, но при этом обязан меня туда отправить. И пришёл ко мне не для того, чтобы порадовать хорошей новостью о смене колонии, а чтобы… что? Предупредить? Выяснить? Ты же знаешь, что мне стёрли память и я ничего не помню?

— Именно, — коротко подтвердил он. — Мне нужно понять, Отпуск, во что я впутываюсь. И, если честно, во что впутался ты. Потому что такие распоряжения просто так не приходят.

— Да я знаю, не больше тебя, говорю же, мне стёрли память, не веришь, спроси у своего медика — ответил ему, и взглядом показал на пустое кресло, а про себя взвешивал, что много можно ему сказать и насколько вообще можно ему доверять. В итоге пришёл к выводу, что не могу доверять ему ни на сколько. Про него в колонии ходили упорные слухи, что он продаст родную мать. А заключённых продаёт их врагам — Про особые приоритетные распоряжения с закрытым грифом я слышу от тебя впервые. И, поверь, мне это нравится ничуть не больше, чем тебе.

— Ну ты что помнишь о своём детстве, юности, планете, где родился и вырос? — спросил начальник колонии, с выражением серьёзности на лице.

Вроде это был ничего не значащий вопрос, но я заметил, как он внимательно следит за моей реакцией на этот вопрос.

— Начальник, ты что не читал моё дело? Там ведь всё это есть, — ответил ему, чувствуя привычную пустоту, когда пытался вспомнить то, что уже давно стёрто из памяти.

— В том-то и дело, что там нет ни единого слова об этом, — возразил начальник. При этом его ответ прозвучал разочарованно и даже растерянно. — Один сплошной пропуск. Всё закрашено полностью чёрным. Это значит, что информация была удалена намеренно, на самом высоком уровне.

В ответ я только ухмыльнулся. Начальник колонии явно полез в дела, которые его никак не касались. Вопрос был только в том, зачем ему это понадобилось. Чёрные пропуски — это означало, что флотское СБ засекретило всё моё прошлое. Вот только для кого это он пытается выяснить? Его это однозначно не касалось. Для Мидланда?

— Честно говоря, я сам бы хотел это знать, — признался ему, чувствуя, что мне этот допрос совсем не нравится. — Вот только мне… аграфы полностью стёрли память. Всё, что было до этого для меня сейчас просто белое пятно. Моя жизнь началась заново в тот день, когда я пришёл в сознание в медкапсуле.

— А при чём здесь аграфы? — не скрывая изумления на лице, переспросил начальник колонии.

Честно говоря, меня сильно удивила его реакция на мои слова. Это было не просто изумление. Это был страх. Настоящий страх перед чем-то или кем-то.

— Так, меня нашли или отбили у них, — я пожал плечами, стараясь говорить спокойно. — Память, после этого — сплошная дыра. Мне флотский медик так и сказала, что именно аграфы стёрли мне память. Может быть, это было моим наказанием. Может быть моей защитой. Я не знаю, что об этом думать. Мне ничего не объяснили про это.

Начальник колонии на мгновение замер. На его лице отразилась целая гамма эмоций: страх, удивление, что-то похожее на сожаление. Затем он медленно отодвинулся от меня, погруженный в свои тревожные мысли. Его пальцы непроизвольно начали стучать по краю моей капсулы в каком-то нервном ритме.

Мне стало интересно, что именно его так испугало. Может быть, само слово — аграфы? А сам я просто подтвердил:

— Да, аграфы.

После этого случилась длинная пауза. Начальник долго думал о чём-то своём и больше меня ни о чём не спрашивал. Наконец, он что-то для себя решив, сказал:

— Охотно верю, — и вздохнул, оторвал взгляд от пола, который рассматривал длительное время, и здесь в его глазах я видел что-то новое. — Слушай, Отпуск… Скажу тебе то, чего говорить не должен. Ты мне нужен живым и здоровым. У тебя есть ровно неделя до перевода. И мне нужно твоё согласие. Твоё личное, добровольное, официальное согласие.

— Моё согласие? На что именно? — осторожно уточнил у него.

— Ты ведь хотел покинуть эту планету? — спросил он. — Я хорошо помню твоё пожелание. Ты хотел уехать. Вот и скажи мне это сейчас. Вслух. Твёрдо. Что ты даёшь своё добровольное согласие на перевод в другую колонию, на другую планету. Начинай со слов: «Я, Отпуск…»

Немного подумав и решив, что хуже, в любом случае уже не будет, и сказал твёрдым голосом:

— Я, Отпуск Варгос, даю своё добровольное согласие на перевод меня в колонию на другой планете.

Слова звучали странно, словно я произносил слова какого-то заклинания, отправляющего меня в неизвестность, но других вариантов я не видел.

Начальник медленно поднялся со стула и на мгновение задержался, глядя на мониторы жизненных показателей у других капсул.

— И вот ещё что, — добавил он, уже стоя в дверях медблока и не поворачиваясь лицом ко мне. — Медик говорит, что ты здоров. Полностью здоров. Но ты пробудешь в капсуле ещё неделю. По всем медицинским показателям ты уже сейчас в порядке. Лечение прошло даже быстрее, чем ожидалось. Но я распорядился, чтобы официально это оставалось тайной. Мне нужно это время. Нужно для… других дел. И тебе, думаю, тоже не стоит появляться в колонии. У тебя будет время подумать, а у меня время подготовиться к переводу. Так что полежишь пока неделю в капсуле. Для всех ты на активном лечении. Для всех, кроме нас троих.

Поднял глаза и посмотрел на него. В его словах прозвучала какая-то странная двойственность, словно он говорил мне одно, а подразумевал под этим совсем другое.

Дверь за ним с тихим, уходящим вздохом закрылась, оставляя меня одного в полумраке медблока, в окружении мигающих индикаторов.

Через мгновение после того, как дверь закрылась, крышка капсулы начала опускаться.

Поначалу я напрягся, рука сама дёрнулась к краю капсулы. Но тело меня плохо слушалось. В результате крышка над головой тихо закрылась.

Мелькнула запоздалая мысль, а вдруг начальник колонии солгал? Вдруг вместо другой колонии меня сейчас просто усыпляют навсегда? Но было уже поздно думать об этом.

Начальник колонии Харт шёл по служебному коридору административного блока. При этом он был сильно задумчив. Он всё ещё думал о разговоре с Отпуском, в медблоке, несколько минут назад. Не понимал он той странной комбинации покорности и скрытого протеста в глазах Отпуска. Семнадцатилетний заключённый согласился на отправку в другую колонию, но его согласие это получилось немного неестественным, впрочем, совсем не это сейчас волновало Харта. Всего одно слово, произнесённое Отпуском, и ему, стало многое понятно. Понятно, почему флот так вцепился в него, кто над ним поработал, и почему парня курирует флотское СБ. Ему стало понятно, что флотские ни за что не отдадут парня. Оставалось только как-то это донести до руководства. Которое, по его мнению, уже о чём-то договорилось с Мидландом. Вопрос сейчас заключался в том, стоит это делать или просто забыть об этом разговоре с Отпуском. Камеры наблюдения он отключил в медблоке на время разговора, и искин колонии ничего не зафиксировал этот разговор.

Харт даже не заметил, как его рука сама потянулась к считывающей панели у двери своего кабинета. Движение было автоматическим, выработанным годами. Его мысли по-прежнему находились там, в медблоке.