— Нет, не говорит. На планете всего одна колония, и я думаю, что ты мне врёшь, — ответил ему, хотя часть меня понимала, что он в чём-то прав. Слишком много странного происходило тогда, слишком много было странных совпадений.

— Я предлагаю выбраться отсюда, — сказал он, совсем негромко, опустив голову почти полностью на стол и прикрыв рот ладонями с обоих сторон. — Вместе у нас шансов больше, чем по одному. Это простая математика выживания.

За спиной Бари прошёл один из обслуживающего персонала, молодой разумный в серебристом комбинезоне с надписью Гармония на спине, пятнами смазки на рукавах, тащивший поднос с едой. Его лицо было безучастно, как маска, и я понял, что он ничего не слышал, или, если и слышал, то ему было всё равно.

Однако мы оба с Бари замолчали, не сговариваясь, подчиняясь древнему инстинкту выживания, и проводили его взглядами, пока он не скрылся в коридоре.

Посмотрел на Бари. Он ждал спокойно, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется.

— А почему ты решил, что я хочу покинуть эти стены? — спросил у него, пытаясь понять его логику, и на что он рассчитывает. — Может быть, мне нравится жить в клетке? Может, я хочу отбыть свой срок и спокойно выйти отсюда?

— Потому что за тебя обещан миллион кредов Мидландом, — ответил он просто. — Официально или нет, но цена за твою голову очень высока. Ты чего-то знаешь, чего-то видел, чего-то помнишь, и кому-то очень нужно прикончить тебя и остаться скрытым.

— Да, только самый тупой и наивный разумный поверит, что Мидланд выплатит за меня хоть кред, — ответил ему. — Корпорации платят, только когда уверены в результате. А здесь нет и не может быть никакой уверенности.

— Здесь таких тупых и наивных в избытке, — усмехнулся он. — Дураков и идиотов. И охраны тоже хватает, которая согласится убить разумного за гораздо меньшую сумму. Всего один выстрел в спину, одна так называемая случайность и вот ты уже в местном морге.

— С такими я разберусь, — сказал больше для своей уверенности. — Это совсем не проблема. Я не первый день нахожусь здесь и не первый день здесь выживаю. Да и находиться мне здесь не так долго осталось, скоро выйду свободу с чистой совестью.

— А ты уверен, что как только покинешь эти стены, останешься в живых? — спросил он. — Мидланд ведь будет знать до минуты, до секунды, когда ты покинешь эти стены. Они будут ждать тебя на выходе, они будут ждать тебя на дороге в город, они будут ждать тебя везде, пока ты будешь жив. Я бы на твоём месте не стал ждать, когда это произойдёт.

Правда или ложь, но это было то, чего я опасался и старался не признавать. После выхода из колонии я не буду в безопасности. Здесь он был совершенно прав.

— Я подумаю, — сказал я, и это было всё, что я мог ему ответить.

Он кивнул, как будто именно такого ответа и ожидал.

— Только долго не думай, — сказал он негромко поднимаясь. — У нас, скорее всего, не так много времени. Часы тикают, Клим, и они тикают быстро.

Он ушёл, не оглядываясь, растворяясь в полутьме коридора. А я остался сидеть, глядя в свой почти пустой стакан, в отражение своего лица в жидкости.

А я понимал, что не могу верить ему. Это было бы наивно и, скорее всего, смертельно. Но в чём он был прав, сидеть до конца срока опасно, очень опасно. И там за стенами колонии мы с ним будем один на один, в пустыне, без охраны, без дроидов, без наблюдения. И там, в пустыне, мы решим, кто кого. Там будет решён вопрос о том, кому верить и что делать дальше.

Одно я понимал точно. Бари однозначно не работал на флот. С флотскими он никогда не дружил и никогда не сотрудничал. Они мыслили по-разному, действовали по-разному. Бари всегда был независим и свободен в своих действиях, мне так раньше, казалось.

Бари сейчас апеллировал только к моей логике и к моему инстинкту самосохранения. Он не пытался меня запугивать, не пытался манипулировать. Он просто говорил о том, какими он видел мои проблемы, как их надо решать в его понимании.

Но бежать отсюда без поддержки снаружи нереально, совершенно нереально. Значит, он рассчитывает на поддержку корпорации. Но какой? Их здесь на планете столько, что в этом лесу без карты и компаса не разберёшься. И у каждой корпорации свои проблемы, свои ставки и свои разменные фигуры, которыми они манипулируют. И по пути ли мне с этой корпорацией?

Ведь я был разменной фигурой. Это я понял давно.

Сейчас я думал о том, чьей фигурой был Бари и какую партию он разыгрывал в этой многоходовой игре, правила которой мне, похоже, никто не собирался объяснять. Может, он часть той же игры? Может, он тоже пешка, как я?

Встал, взял поднос с остатками еды и выбросил в утилизатор. Одно я для себя понял. Торопиться с решением совсем не стоит. Дам себе время подумать и оценить ситуацию.

Только время может дать ответы на вопросы.

Шёл по коридору блока, посматривая по сторонам и думая над предложением Бари, оно засело во мне. Мне было понятно, почему он с этим предложением подошёл именно ко мне. Здесь было много мотивов, и главный из них, конечно, креды. Мне также стало понятно почему, мне стоит покинуть данное учреждение, не дождавшись окончания срока, но было совершенно непонятно, зачем это Бари. Он что снова хочет в падальщики? Так, здесь было, на мой взгляд, лучше, чем там в песках.

Связаться с ним? Или действовать одному? Вот в чём заключался ключевой вопрос, который теперь крутился в моей голове, не давая покоя. Выбор казался сложным, оба варианта имели свои риски, свои последствия. Совсем я был не уверен, что смогу в одиночку покинуть колонию, учитывая, что за каждым моим шагом следили. Вот и сейчас где-то сзади тихо жужжал небольшой дрон, который неусыпно следил за каждым моим шагом.

Коридор был узким и низким, со сводчатым потолком, прорубленным когда-то в скальной породе много десятилетий назад и обшитым потом дешёвыми панелями, которые давно потеряли свой первоначальный цвет и теперь были покрыты сеткой мелких царапин — отметины времени и жизни. Каждый скол и каждая царапина рассказывали свою маленькую историю. Тусклые лампы дневного света мигали через одну в неритмичном, раздражающем ритме, отбрасывая на серые стены дрожащие желтоватые пятна, создавая ощущение нестабильности и неуверенности.

Мимо проходили другие заключённые по своим делам, кто-то шёл в одиночку, опустив глаза в пол, явно не желая привлекать внимание, другие двигались группами, переговариваясь вполголоса. Несколько заключённых покосились в мою сторону, оценивающие. Меня здесь многие опасались, после того как разобрался с падальщиком. Да и новости со свободы по колонии разносились как утренний порыв ветра, а местная пресса по непонятной мне причине любила меня. Мне уже здесь рассказали, что журналисты достали вопросами командира полицейского спецназа. На предмет того, как я так сумел проскочить мимо спецназа в колонию. Они как-то сумели пронюхать, о том, что я нахожусь здесь в колонии. Здесь скорей всего не обошлось без «утечки» со стороны флота или имперской закупочной.

Когда я только сюда прилетел, и пока, в первые дни находился в лечебной капсуле, вся колония уже знала о моём возвращении, знала мою историю, знала, кто я, что я сделал. Информация здесь распространялась через многочисленные, разветвлённые неформальные каналы. После драки в столовой с Бари, наверно меньше чем через час вся колония, до последнего заключённого знала о драке, знала подробности, детали, о том, кто кого ударил, сколько было ударов. Сейчас в столовой, многие видели, что Бари подходил ко мне, говорил со мной, предлагал что-то. Кто-то уже наверняка прикидывал, что это значит.

Про нападение на меня дроида, произошедшее недавно, я подозревал, знали здесь уже все, хотя никто не присутствовал при этом и не видел, что именно произошло.

Продолжал идти, обдумывая предложение Бари, поворачивая его в голове со всех сторон, пытаясь найти ловушку. Но каждый раз, возвращался мыслями к пустыне, где он без колебаний стрелял в меня, а потом бросил умирать под местным беспощадным солнцем. Оставив нас там без всего и без надежды на помощь. Не должен он был после этого говорить со мной так буднично, так спокойно, как будто произошло что-то обыденное. А сейчас это выглядело, как будто это была просто обычная встреча двух старых знакомых. Это само по себе выглядело странно и вызывало недоверие.