При таком раскладе ответ нашёлся сам собой, практически сразу. Тот третий, что ушёл вперёд по тоннелю проверять развилку, был не кто иной, как Ори. Он пошёл разговаривать с флотскими, да сам он наверняка горел желанием покинуть это заведение.

Сейчас я этому олуху объясню, что не стоило меня вот так вытаскивать из камеры и тащить куда-то.

Мысль пришла спокойно, почти буднично, без злости — скорее с тем особым, холодным удовлетворением, какое бывает, когда, наконец, складывается мозаика, на которую до этого смотрел под неправильным углом. Ори. Ну конечно, Ори. Кто ещё в этой колонии мог хакнуть схему старых выработок, кто мог хакнуть, имел доступ к спискам ночных смен охраны и к расписанию обхода дронов-конвойных? Он же хакер, его ради этого и отправили сюда. Хакнуть местную систему и выяснить всё, что можно, про Пилигрима. Наверняка местная система безопасности была старая и дырявая. Получалось, что тот, кого я считал другом… Хотя друзей здесь не бывает.

Лежал, прислушиваясь к тишине тоннеля, и методично, по кусочкам, выстраивал план. Простой, без изысков. Дождаться. Дать этому третьему, Ори, подойти достаточно близко. А затем спокойно, доказать всем присутствующим, что подросток, которого они тащили как мясную тушку, способен на многое, даже закованный в кандалы.

Логика была железной. Раз он командует этими двумя, а судя по тону, именно он отдавал им приказы, главным здесь был именно Ори, и ключи от моих кандалов находились у него. А значит, спешить с действиями смысла не было. Двое моих носильщиков меня не интересовали. Я мог разобраться с ними в любой момент, медленно с чувством, или быстро, без затей здесь как получится. Но толку с этого было бы немного. Без ключей от кандалов я остался бы скованным, в темноте старой выработки, не зная толком, куда дальше идти. Лучше подождать. Дать Ори подойти, дать ему время для самодовольной речи, такие, как он, обычно не могут устоять перед маленьким спектаклем, перед пленником, а затем аккуратно, по очереди, настучать всем троим по их на удивление одинаково пустым головам.

Это вызвало у меня улыбку, я улыбнулся едва заметно, одними уголками губ, благо в темноте этого никто не мог увидеть. И в этот момент я заметил то, на что прежде не обращал внимания. Глаза, проведя в почти полной темноте уже довольно долгое время, начали привыкать. То, что несколько минут назад казалось сплошной чернотой, теперь обретало контуры, серые, размытые, едва различимые, но всё же контуры. Стал различать свод тоннеля над головой, неровный, изъеденный временем и влагой, ржавые рёбра старых опор, поддерживающих породу, кучи щебня у стен; даже силуэты двух моих похитителей, сидевших на каком-то ящике справа от меня — один крупный, грузный, второй нервный гораздо тоньше.

Зрение, привыкающее к темноте, мелочь, казалось бы. Но именно из таких мелочей складывается преимущество. И в этот самый момент, будто кто-то специально подгадал момент, чтобы испортить мне настроение, я увидел его. Далеко, дальше по тоннелю, куда ушёл третий, мелькнул слабый, дрожащий отблеск света. Едва заметный луч фонаря проскользил по влажным стенам тоннеля.

Свет приближался. Вместе со светом приближались шаги. Размеренные, неторопливые, гулко отдающиеся в каменном горле тоннеля, кто-то возвращался. Тот самый, кого, по моим расчётам, звали Ори.

Ну, Ори, — подумал я с почти весёлой злостью, медленно, без спешки собираясь внутренне, как сжимается пружина перед тем, как её отпустят, — сейчас я тебе устрою…

А дальше, я не успел даже закончить мысль.

Где-то там дальше по тоннелю, откуда приближался свет, там, откуда приближался Ори, рвануло…

Рвануло сильно.

Вот это сюрприз, пронеслось в голове, спокойно, почти отстранённо, будто я наблюдал за происходящим со стороны, — да меня решили прикончить, а не захватить живым.

Звук взрыва пришёл не сразу, сначала была вспышка, осветившая на долю секунды весь тоннель, неровным светом, выхватившая из темноты каждую трещину в породе, каждый ржавый потёк на сводах. А затем пришёл гул, прокатившийся по тоннелю, как удар огромного барабана где-то под землёй. Затем пришла ударная волна.

Ударная волна пришла насыщенная пылью и каменной крошкой, она прокатилась по тоннелю, как невидимая стена, сминая всё и вся перед собой. Вместе с ней прилетел целый град летящих камней: мелких и крупных, со стуком и свистом проносившихся надо мной, ударявшихся о стены, о потолок тоннеля, о пол.

Мне повезло, в тот момент я лежал на полу, и взрывная волна прошла, по большей части, надо мной. А вот моим носильщикам повезло куда меньше. Обоих, и того, грузного, что сидел справа, и того, нервного, молодого, что проверял оружие, буквально смело с их мест, как сухие листья порывом ветра. Я успел заметить лишь смазанные летящие силуэты, отброшенные ударной волной в сторону, откуда мы пришли, услышать их сдавленные, оборвавшиеся на полуслове удивлённые возгласы.

Меня самого тоже в конце ударной волны или это была вторая волна, я не успел толком понять, отбросило как и их, назад, резко, рывком, протащив по неровному каменному полу заваленными камнями. Несколько метров я проехал, ударяясь спиной, локтями, затылком о выступы породы, не имея никакой возможности не сгруппироваться, ни как-то остановить это скольжение или полёт, со скованными у меня руками и ногами это сделать было невозможно. Меня изрядно протащило по полу тоннеля, покидав как тряпичную куклу, пока движение не прекратилось так же резко, как и началось.

Когда всё прекратилось, я понял, что меня закинуло и ударило о старую, насквозь проржавевшую опору, подпиравшую свод тоннеля в этом месте. Массивная металлическая конструкция в прошлом, судя по очертаниям, давно потеряла свой вид и первоначальный цвет под несколькими слоями ржавчины.

Впрочем, на этом ничего не закончилось. Сверху посыпались камни и мелкая щебёнка. Целый дождь из обломков породы, выбитой взрывной волной из свода и стен тоннеля. Что-то крупное и тяжёлое ударило меня по плечу, заставив зашипеть сквозь зубы. Что-то упало на ноги, досталось хорошо по бедру. А потом мелкая щебёнка засыпала всё тело сверху, забиваясь под арестантский комбинезон, в волосы, захрустела на зубах.

Немного дальше по тоннелю, там, где двигался третий похититель и где находился эпицентр взрыва, опора не выдержала. Я услышал это отчётливо: протяжный, нарастающий скрип металла, переходящий в скрежет, а затем грохот от осыпающейся породы. Судя по звуку там не просто осыпался свод, а рухнул целый участок тоннеля, отрезая дорогу вперёд, в сторону выхода тоннеля, и, надо думать, погребя под собой всех, кто там находился.

А мне же повезло. Опора, под которой я лежал, поскрипела, прогнулась, я почувствовал, как над головой, что-то качнулось, сдвинулось, но устояло. Меня просто присыпало щебнем, пылью, обломками, но свод тоннеля надо мной выдержал и не рухнул.

Несколько секунд, но скорей всего дольше, я не считал, я просто лежал, не двигаясь, пытаясь понять, что это сейчас произошло. Судя по всему, я остался жив, но насколько целы, все нужные составляющие части меня, сложно было сказать. У меня болело всё, что могло болеть. Уши заложило так, что собственные мысли казались доносящимися издалека, через толстый слой ватных подушек. В горле пересохло не то от пыли, не то от того привкуса, который появляется во рту после взрыва. Смеси гари, пыли, ржавчины и ещё чего-то.

Ничего себе, называется, сбежал, сказал я сам себе, мысленно.

Попытался шевельнуться — осторожно, по одному суставу. Пальцы рук двигались, хотя наручники за спиной сместились, впились в запястья новой болью. Ноги вроде двигаются, хотя левое бедро отзывается глухой, тупой болью там, куда пришёлся удар каким-то из обломков. Шея тоже вроде двигается, хотя каждое движение отзывается новой волной боли в затылке, добавившейся к уже имевшимся синякам от предыдущего путешествия по полу.

Жив. Целый, по крайней мере, в той степени, чтобы не считать это серьёзной проблемой.

Не зная, что мне дальше делать, план с эффектным появлением Ори и раздачей всем троим по обещанному миллиону, но не от Мидланда, а от меня, как-то резко перестал быть актуальным, я лежал под покосившейся, скрипящей опорой, в практически полной темноте. Фонарь, видимо, накрылся после взрыва, как и оба моих похитителя, и теперь единственным источником света был тусклый, мерцающий отблеск чего-то горящего, достаточно далеко, в стороне завала.