Когда он закрывал глаза, его воображение рисовало ему сотни сценариев — от его немедленного отстранения от должности до более серьёзных последствий. Что, если наверху решат, что он предал корпорацию? Что, если его обвинят в сговоре?

Первую ночь после переговоров с Овертом Хард почти не спал. Он лежал в своих колониальных апартаментах и пытался предугадать, что решат там в руководстве. Вторую ночь он спал ещё меньше, потому что у него был весь день, и думал об этом же. К исходу вторых суток он уже почти смирился с мыслью, что вызов, когда, наконец, прозвучит, окажется сухим уведомлением об отстранении от должности. Он даже мысленно прикинул, как будет упаковать личные вещи.

Когда Хард сидел за столом и подписывал рапорты о состоянии системы безопасности, когда раздался знакомый сигнал. Хард ответил почти мгновенно, не дав сигналу повториться дважды.

Голограмма Оверта соткалась из воздуха привычным полупрозрачным силуэтом. Вице-президент корпорации выглядел непривычно измождённым. Под глазами появились тени, морщины на лбу казались глубже обычного, будто за эти два дня, он, как и Хард, почти не спал.

Затем прозвучал медленный вздох, с которого Оверт и начал разговор, ещё толком не подняв взгляд на собеседника. Это был звук от разумного, который несёт тяжёлые вести.

Точно увольнение, мелькнула у Харда мысль. Вслух же он спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри его бушевала буря:

— Ну как прошли переговоры?

Простой вопрос, но в нём заключалась вся суть ситуации. От ответа на этот вопрос сейчас зависела его судьба, судьба колонии, и судьба одного заключённого, который лежал в медицинской капсуле, совершенно не подозревая о том, что вокруг него разворачивается сейчас такая сложная игра.

— Плохо, Хард. Плохо, — ответил Оверт, и в этом коротком повторе слышалась не столько констатация факта, сколько усталое раздражение разумного, которому пришлось два дня подряд объясняться с другими разумными, куда более влиятельными, чем он сам. В его голосе прозвучала не только усталость, но и что-то ещё. — То есть очень плохо.

— Что они хотят? В чём нас обвиняют? — спросил Хард.

— Да ты и сам всё понимаешь, — Оверт устало провёл рукой по лицу, и голограмма на мгновение слегка исказилась от этого движения. Это был жест разумного, который готовился произносить неприятные новости. — В нападении на их спецназ, который выполнял задание под прикрытием. Который, видите ли, совершенно случайно провалился в наши закрытые тоннели, и где погибли четверо спецназовцев.

Хард вздрогнул. Четверо. Они нашли только троих.

— Четверо? — голос его звучал удивлённо и обеспокоенно. Это была информация, которой он не ожидал услышать. — Мы нашли тела только троих. Я лично проверил там каждый сантиметр.

Хотя он и видел по записям с камер, что в тоннель проникли четверо, но он подозревал, что четвёртый сумел выжить и выбраться из тоннеля.

— Значит, плохо искали, — ответил Оверт, и в его тоне впервые за разговор прорвалось что-то похожее на злость. Это была злость разумного, который вынужден иметь дело с чужой некомпетентностью. — И ещё один где-то там лежит. Может, под завалом, может, в боковом ответвлении. Мне откуда знать. Но Мидланд уверен, что их было четверо, и предъявит нам за все тела, если понадобится, для убедительности.

— Понял, поищем, — коротко ответил Хард, уже прикидывая в уме, кого отправить в тоннель и как это организовать. Но это было не главное. — Но ты ведь наверняка не из-за них вызывал?

Оверт невесело усмехнулся, и эта усмешка вышла как горький вкус поражения.

— Ты прав. Он обещал нам большие проблемы. Скорее даже не нам, а тебе.

— Мне? — Хард почувствовал, как холодок в груди превращается в нечто более осязаемое.

Это была та информация, которой он боялся больше всего. Это означало, что виноват именно он, а не система, не обстоятельства, и не случайность.

— Да, именно тебе. И всей колонии в целом, — Оверт помолчал, будто подбирая слова с особой тщательностью, потом добавил тише, почти с сочувствием: — Он был предельно конкретен, Хард. Никаких обтекаемых формулировок, никакой дипломатии.

— И что же он хотел? — спросил Хард, хотя где-то в глубине души уже знал ответ. Или, по крайней мере, мог предположить несколько вариантов, и все они были одинаково плохи.

— Он очень хотел, — Оверт сделал паузу, явно подбирая слова, — и весьма настойчиво требовал заключённого по имени Отпуск. Чтобы мы передали его им. Неофициально, разумеется. Без документов, без протоколов, без записей в системе. Просто чтобы парень исчез из наших списков, а дальше — не наша забота. Мёртв он или жив, где он находится, что с ним произойдёт, ничего из этого нас больше не касается.

В кабинете Харда на несколько секунд повисла тишина, будто время остановилось.

— Что скажешь? — спросил наконец Оверт, испытующе глядя на собеседника сквозь лёгкое мерцание голограммы. Его тон предполагал, что он ждёт возражений, протестов, чего угодно, но только не молчания.

— Есть проблема, — медленно произнёс Хард, и в его голосе звучало спокойствие, которое скрывало внутреннее волнение.

— Какая?

— Со мной вчера связывалась его флотский адвокат, — сказал Хард, и по тому, как изменилось лицо Оверта, было видно, что он уже всё решил, вернее, они уже решили, и это совсем не согласуется с их планами. — И, похоже, она прекрасно осведомлена о том, что у нас произошло. Ей точно было известно о том, что Отпуск сейчас в лечебной капсуле. Причём известно в деталях о том, где и как он пострадал. В каком именно тоннеле, и при каких обстоятельствах.

— Откуда? — быстро спросил вице-президент, и в его голосе появилась злость.

— Вот это меня и тревожит больше всего, — Хард развёл руками, изобразив беспомощность, которую он отчасти действительно чувствовал. — Официально эта информация нигде не фигурирует. Медик держит язык за зубами, охранники все как один подписали документы о неразглашении, записи в системе заблокированы на уровне, на который я даже не имею доступа. Значит, у неё есть источник внутри колонии. В любом случае утечка есть, и мне самому бы очень хотелось знать, откуда именно у меня течёт. Но ты же понимаешь, после этих нападений у меня половина персонала новенькие, наспех собранные, готовые за деньги продать любую информацию.

— Ты что-то выяснил насчёт пропусков в тоннели? — спросил Оверт, явно подозревая худшее.

— Сотрудник корпорации, который у нас следит за безопасностью сети, сказал мне, что там работал кто-то вроде хакера, но я не представляю, откуда он у меня здесь взялся. У меня здесь сидят разные отбросы, разумные, которые не имеют никакого образования в области программирования и управления искинами, и я уверен, что профессиональный райкер среди них не мог затеряться. Иначе я бы давно знал о таком.

Хард говорил это с убеждением, но в душе его колебались сомнения. А что, если он что-то упустил? Что, если в его системе безопасности есть дыра, о которой он не знает?

— Значит, он у тебя всё-таки там есть, — медленно проговорил Оверт, и это было не вопросом, а констатацией факта.

— Да я это понимаю, но не представляю, как мне его вычислить. Он знал, как скрыть свои следы.

— Это плохо, это совсем плохо, — подозреваю, что этот хакер работает на флот, — сказал Оверт, и в его голосе Хард уловил ту же тревогу, что чувствовал сам.

— Не уверен, — возразил Хард, и его голос стал колеблющимся. — Скорее на Мидланд. Ведь именно подкупленные ими охранники проникли в закрытые тоннели. А флоту мог кто-то из охранников слить информацию. Может, за деньги, может, из-за угроз, может, потому, что они что-то должны кому-то.

— Проверь всех, кто там находился с Отпуском, — приказал Оверт, и это был приказ, не предлагающий обсуждения. — Все логи доступа, все контакты, все его возможные связи с внешним миром.

— Уже дал задание Отцу, но если это хакер, он наверняка почистил за собой. Кроме того, мне здесь шепнули, — продолжил Хард, — что она готовит пересмотр его дела. Дела, Отпуска. Похоже, она в суде готовится оспорить срок его заключения.