Мелькнула мысль, которую я тут же попытался подавить, но она всё равно укоренилась в сознании. Неужели начальник колонии передумал, хотя кто его будет спрашивать. Кто-то выше его решил, что продать меня Мидланду гораздо проще, чем держать здесь? Или, может, что-то произошло за неделю моего отсутствия? Что-то, что заставило их поменять свои планы?

Посмотрел на Кардая. О нём в колонии ходили разные слухи, но и раньше мне было понятно, что этот разумный привык исполнять, а не думать, и потому годится лишь для того, чтобы решать проблемы, когда начальству колонии требовалась грубая сила.

— Очнулся, — констатировал Кардай, и в его голосе не прозвучало ничего, кроме холодной злости. — Долго же ты приходил в себя.

Эти три слова были произнесены так, будто я совершил смертельный грех против его воли и помешал его планам. Теперь я оказался виноват, лишь потому, что решил, вернулся, в сознательное состояние. Я попытался сесть, собрав всю оставшуюся волю, но тело, плохо мне подчинялось, перед глазами на мгновение потемнело, мир завалился набок, пол и потолок поменялись местами.

— Не спеши, — сказал один из охранников за спиной Кардая, судя по голосу — совсем молодой парень, скрывающий неуверенность за уставной суровостью тона. — Медик сказал, тебе полагается, как минимум час на адаптацию. Это стандартный протокол при выходе из длительной лечебной терапии.

Какой длительной лечебной терапии? Ведь я был здоров? Мне начальник сам так сказал. Это что местный эскулап постарался и решил проводить надо мной свои эксперименты? Он мне в прошлые разы, когда я попадал к нему, не раз намекал на изучение меня, но был мною послан. А сейчас он решил, что ему ничто не мешает поэкспериментировать надо мной, раз я прохлаждаюсь у него в капсуле, и меня после отправят отсюда.

Или это приказ начальника, специально, чтобы я не выкинул чего-нибудь при транспортировке меня? Вон сразу семерых охранников прислал для моей отправки.

Кардай тем временем раздражённо покосился на коллегу, будто сама мысль о том, что заключённому вообще что-то полагается, была ему неприятна, словно она нарушала какое-то его внутреннее мироустройство.

— Некогда с ним нянчиться, — отрезал он. — Приказ предельно ясен. Поднять и подготовить к отправке в течение часа. Ровно часа, не больше и не меньше. Хочешь, запихивай его обратно в капсулу, а потом иди и объясняйся с начальством, почему назначенный им график сорван. А я буду здесь ждать твоего возвращения с большим интересом.

Молодой охранник промолчал и отвёл взгляд. Было видно, что он принял решение не спорить с Кардаем, а самому Кардаю, выполнять приказ начальника, судя по всему, было не по душе, по непонятной для меня причине.

— К отправке? — переспросил у него, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Так быстро? Мне казалось, у меня была ещё неделя? Может быть, две?

Так, я решил выяснить, сколько времени прошло, но моя уловка увы не сработала.

— Планы поменялись, — Кардай пожал плечами с видом, будто речь шла о перестановке мебели, а не об отправке разумного. — Транспорт оказался готов раньше срока, и начальство решило не тянуть. Твои неделя-две больше не имеют никакого значения.

Всмотрелся в его лицо, пытаясь прочитать в его глазах, врёт он или просто повторяет то, что ему сказал начальник колонии, не вдаваясь в подробности. Его глаза были пусты, в них не было ничего, ничего кроме пустоты. Получалось, он просто повторяет приказ, не вдумываясь в его суть. Кардай никогда не был силён в тонкостях, в понимании причин и следствий, в предвидении последствий. Зато он исполнял приказы буквально и без раздумий. Он был просто инструментом, похожим на кувалду, а кувалды не думают и не сомневаются, они просто вколачивают.

— А охрана, зачем в таком количестве? — я обвёл взглядом шестерых бойцов, старательно избегая резких движений. Тело по непонятной причине меня плохо слушалось.

— Приказ, — коротко ответил Кардай, и по тому, как быстро и сухо прозвучал ответ, я понял, он либо сам не знает истинной причины, либо знает, но мне её решил не сообщать. — Сказано усилить конвой при переводе особо охраняемых. Ты первый в списке особо охраняемых и особо опасных.

Эти слова были произнесены с явной издёвкой, словно он не верил в мою опасность, сейчас он видел меня таким, каким я был сейчас, ослабленным. Но приказ есть приказ, и его нужно выполнять, независимо от личного мнения.

— Значит, особо охраняемых, — повторил я медленно, не столько спрашивая, сколько проверяя реакцию Кардая на мои слова.

— А то как же, — хмыкнул Кардай без особой охоты продолжать разговор. Он уже потерял интерес ко мне. — Хватит болтать. Медик! — повысил голос, посмотрев по сторонам и как и я, не обнаружив медика. — Долго его ещё ты будешь готовить? У нас очень плотный график сегодня!

Из-за спины охранников выступил медик. Его халат был испачкан разноцветными пятнами, и запах от него исходил непонятный и неприятный. Пахло потом, чем-то химическим, и антисептиком вроде как будто он только вернулся с химического завода и там вместо дроидов там переносил тяжести. Сейчас он устало вытирал руки о халат.

— Показатели в норме, — доложил он, покосившись на приборную панель у изголовья мой капсулы. — Можно отключать системы поддержки. Но резко подниматься ему пока нельзя, тело не готово к нагрузкам. Я бы посоветовал ещё хотя бы сутки покоя, минимум двое суток для безопасной адаптации.

— Суток у нас нет, — отрезал Кардай, его тон не допускал возражений. — Час у нас максимум, даже уже меньше, это всё, что я могу тебе дать. Приводи его в порядок, одевай, и на выход. И поторопись, у нас мало времени.

Медик тяжело вздохнул, и в этом вздохе просквозила усталость от Кардая и профессиональное бессилие. Но спорить не стал, судя по всему, этот разговор между ними уже случался не раз, и исход был известен обоим заранее. Медику приходилось, повиновался тому, кто сильнее и имел больше власти.

Сам я приподнял голову, посмотрел на сковывающие руки и ноги кандалы. Они были застегнуты чересчур плотно и врезались в кожу и одновременно напоминали мне о моём статусе. Что бы ни случилось за эту неделю, пока я лежал здесь, а случиться, судя по количеству охраны, по срочности и всей этой спешке, могло многое. Ясно было одно. Объяснения, которые дал мне начальник колонии, перед тем как за ним закрылась дверь, теперь звучали как красивая, но самая обычная отговорка. Ему просто было нужно моё согласие на перевод, но, похоже, перевода в другую колонию не будет.

Медик, впрочем, вовсе не спешил выполнять приказ Кардая. Он словно не услышал его слова о часе, ни тем более о том, что час уже идёт полным ходом. Вместо того чтобы потянуться к панели управления лечебной капсулы, он взял планшет и принялся старательно заносить в него данные, которые продолжала выдавать информационное табло моей капсулы. Цифры бежали по узкому экрану капсулы сплошным потоком, он время от времени останавливал их, и что-то методично заносил в планшет.

— Ты что там копаешься? — недовольно сказал Кардай. — Я же сказал, приводи его в порядок. Ты глухой или просто делаешь вид, что меня не понимаешь?

— Секунду, — отозвался медик. — Это важно. Очень важно.

Что-то в его голосе — не в словах, а в той нервной торопливости, с которой он произнёс это, — заставило меня насторожиться сильнее, чем вид шестерых охранников за спиной Кардая. Это не было недовольство медика по поводу невыполненного лечения. Это было что-то другое.

Посмотрел на панель капсулы, насколько позволяло положение тела. Большая часть медицинских символов мне ни о чём не говорила. Но всего один график я всё же сумел разобрать, потому что его значение было понятно даже дилетанту. Кривая динамики массы тела. И то потому что он оказался подписан.

На прошедшей неделе кривая пошла резко вниз, почти отвесным падением.

Так вот, в чём дело. Слабость, которую я ощущал, не являлась следствием моего нахождения в капсуле. Она была следствием того, чем этот медик занимался последнюю неделю. Он меня исследовал. Ставил опыты, как на подопытной свинке, и делал это методично, точно так же как сейчас заносил данные в свой планшет, явно не желая, чтобы они пропали вместе со мной, отправленным в неизвестном направлении.