Первые настоящие трупы, которые Карл Мюллер увидел за всю свою жизнь.

За три ночи в городе стреляли столько, сколько он не слышал за всю прежнюю службу. Патрули пропадали во дворах. Двух солдат нашли в подвале с перерезанными горлами. Комендант ввёл комендантский час и приказал стрелять по каждому, кто не остановится после окрика.

Сегодня ночью больница почти успокоилась. Только почти. Оттуда по‑прежнему доносились звуки, которые Мюллер уже научился различать. Стон – раненый. Крик – допрос. Хлопок двери – обход. Топот сапог по лестнице – смена.

Тишина была хуже всего. После неё обязательно что‑нибудь случалось.

Когда со стороны чёрного хода раздалась стрельба, Мюллер вскинул МР‑40 раньше, чем успел испугаться. В свете мотоциклетной фары он увидел людей, вываливавшихся из двери. Кто‑то тащил носилки, кто‑то ломал калитку. Немецкий жандарм в коляске уже заваливался набок, а водитель пытался удержать тяжёлый мотоцикл.

Мюллер нажал на спуск.

Ствол дёрнулся. Пули выбили кирпичную крошку над головами беглецов.

Он мог опустить автомат ниже. Мог провести следующую очередь по спинам. Расстояние было смешное, промахнуться трудно.

Но второй раз он не выстрелил.

Потом из пристройки выбежал Стефан – больничный фельдшер в белом халате. Мюллер знал его в лицо. Поляк что‑то кричал по‑немецки, размахивал рукой и уводил погоню в сторону соседнего двора.

Там хлопнул одиночный выстрел. Следом ударила короткая очередь.

Мюллер остался у ограды. Стоял, сжимал автомат и смотрел в темноту, куда убежал фельдшер.

«Я мог попасть, – подумал он. – Просто не захотел».

– Есть третий вариант, – выговорил я наконец. – В госпиталь мы сейчас не полезем. И по старому следу не побежим. Сначала заставим немцев искать нас в другом месте.

Тарасов и Зыков замерли. Оба ждали.

Я попробовал приподняться, но грудь тут же свело кашлем. Костя подхватил меня под плечи, дал отдышаться и подложил под спину свёрнутую шинель. Над потолком скрипнула половица. Один связист прошёл к окну, второй что‑то пробурчал в трубку.

Я вслушался. За последний час они дважды выходили на связь. Оба раза представлялись одинаково: седьмой пост, северная больничная линия. Хорошо. Значит, хотя бы не придётся выдумывать позывной.

– Над нами телефонный пост, – продолжил я уже тише. – Один связист периодически выходит во двор. Второго берём живым и передаём по линии, что беглецов видели у реки. Не навсегда их обманем, но один‑два наряда туда дёрнутся. Нам хватит.

Зыков хмыкнул.

– Если немец на другом конце не начнёт вопросы задавать.

– Поэтому сначала посмотрю бумаги связиста. Они записывают позывные, время докладов, номера линий. Если ничего не найдём – звонить не станем. Пустая хитрость хуже никакой.

Тарасов потёр щетину.

– А мои люди в госпитале?

– После того как выведем нынешнюю группу, возвращаемся малым составом. Не спасать вслепую – разведать. Сначала подвал и отсечённая колонна. Если живы – вытаскиваем. Потом склад.

– Склад?

– Да, именно он. Вы же сами видели и слышали, что немцы начали рыть и пробираться в подвалы. Больничный пункт, себе, они уже сделали. Как думаете, для чего им склад?

– Оружие? – предположил Зыков.

– Еда? – спросил Тарасов.

– И то, и это, – кивнул я. – Делали они это ещё вчера. Значит, уже пришёл их там… как его… короче главный, снабженец, или кто‑то в этом роде, и дал распоряжаться, чтобы всё это заполняли. Наше присутствие там и побег, наоборот подбили их к тому, что внутри нет врага. Да, несомненно, после нашего шуму, патрулей и охраны стало больше, но, снаряжения – тоже. И моя цель, последний склад, чтобы знатно пошуметь, а перед этим, набить вещмешки патронами. Только вот пока в зоне обрушения остаются наши или больные, никакого подрыва не будет.

– А если склад охраняется сильнее, чем мы думаем? – спросил Зыков.

– Не лезем. Не найдём безопасный вход – не лезем. Не найдём заряд и детонатор – не взрываем. Люди первыми. Всё остальное потом.

Тарасов смотрел на меня долго. Потом коротко кивнул.

– Это я и хотел услышать.

Я загнул палец.

– Зыков – старший при основной группе. Выводишь раненых, Воронова, Костю и Прохора. Если я свалюсь – не ждёшь и назад за мной не возвращаешься.

Старшина дёрнул щекой, но спорить не стал.

– Архип – разведка и тыл. Тарасов опознаёт своих. Гена, когда найдём, ставит ложный след. Я иду только туда, где нужен немецкий.

– Ты никуда не идёшь, – буркнул Зыков. – Тебя до лестницы тащить надо.

– Вот до лестницы и дотащите. Дальше посмотрим.

Сил на спор у него не было. У меня, если честно, тоже.

По земляным ступеням спустилась Ядвига. Лицо у неё было белое.

– Пан… один вышел. Во двор пошёл, к калитке. Второй возле телефона остался.

Я посмотрел на Архипа.

– Без выстрела. И аппарат не повреди.

Старик уже поднимался.

Ядвига вошла в комнату первой. Поставила на стол миску с горячей водой и начала что‑то говорить немцу – про баню, про грязь, про то, что постель ещё не готова. Связист отмахнулся, даже не повернувшись.

Архип вырос за его спиной бесшумно.

Обхватил за шею, сдавил. Немец дёрнулся и ухватился за его рукав, но Зыков уже подоспел – перехватил руки и прижал к полу. Через несколько секунд связист обмяк.

– Живой, – шепнул Архип. – Минут сорок точно проспит. Может, больше.

Меня подняли наверх. Костя и Прохор тащили под руки – сам я мог только переставлять ноги, чтобы не висеть мёртвым грузом. В доме пахло табаком, кислым сукном и горячей водой.

Телефонный аппарат стоял на столе у окна. Рядом лежали огрызок карандаша и сложенный вчетверо лист. Я развернул его.

Сверху было выведено: «Meldepost 7. Lazarett Nord». Ниже – время выходов на связь и несколько коротких записей. Смена в шесть. Проверка линии в половине шестого. Последний доклад – двадцать минут назад.

Повезло. Пока повезло.

– У двери, – шепнул я Зыкову. – Если тот, второй, вернётся – берёте тихо.

Я снял трубку, покрутил ручку вызова. На том конце ответили быстро:

– Leitstelle. Kommen.

Прикрыл глаза и заставил себя вспомнить голос связиста над потолком. Низко. Недовольно. Словно его разбудили.

– Leitstelle, hier Meldepost sieben, Lazarett Nord, – прохрипел я по‑немецки. – Flüchtige Gruppe am Flussufer gesichtet. In der Nähe der alten Mühle. Stärke etwa zehn Mann. Fordern Verstärkung an. – Центральная, говорит седьмой пост, северная больничная линия. У реки, возле старой мельницы, замечена группа беглецов. Около десяти человек. Запрашиваю подкрепление.

В трубке зашуршало. Кто‑то переспросил:

– Wer meldet? Кто докладывает?

Твою мать.

Я посмотрел на связиста, лежавшего у печки. Возле последней записи на листке стояла подпись: «Gefr. Krause». Ефрейтор Краузе. Значит, так его и звали.

– Krause, – выдохнул я. – Der zweite Mann verfolgt die Gruppe. Kabel möglicherweise beschädigt. – Краузе. Второй связист преследует группу. Возможно, кабель повреждён.

Пауза затянулась.

– Verstanden, Posten sieben. Bleiben Sie auf Position. Streife ist unterwegs. – Вас понял, седьмой пост. Оставайтесь на месте. Патруль уже выслан.

– Verstanden.

Я положил трубку и только тогда позволил себе выдохнуть. Лоб был мокрый, будто я не по телефону говорил, а на себе Воронова сюда тащил.

– Один патруль отправили, – прошептал я. – Не весь гарнизон. И минут через двадцать могут перезвонить. Уходим.

Но просто оставить здесь немца было нельзя. Очнётся – расскажет, что Ядвига помогала. А если его прирезать, дом всё равно перетрясут. Живой немец хотя бы подтверждал нападение.

– Ядвига, – позвал я. – Дочь Стефана прячешь не в погребе. Где‑нибудь под крышей, в стене, где у тебя тайник есть.