Женщина перекрестилась.

– За печью ниша. Ещё с польской войны. Двоих детей спрятать можно.

– Хорошо. Этого оставим в кухне. Свяжем. Вас тоже.

Она посмотрела на меня так, будто не поняла.

– Если найдут свободной рядом со связанным немцем – повесят. Если найдут связанной, с разбитой комнатой, вы жертва. Скажете, ворвались русские, забрали еду, заставили показать дорогу. Лиц вы не видели. Поняли?

Ядвига быстро закивала.

Архип перетащил связиста к столу и связал его же ремнём. Голову немцу обмотали полотенцем, чтобы, очнувшись, не разглядел погреб и людей. Ядвиге стянули руки спереди мягкой тряпкой – так, чтобы она могла освободиться, если станет совсем плохо, но со стороны узел выглядел настоящим.

Зыков опрокинул табурет, разбросал по полу посуду, выдернул ящик из комода. Я заставил Ядвигу лечь возле печи и набросил ей на голову платок.

Красиво не получилось. Но хоть какая‑то легенда.

– Девочку не показывайте никому, – сказал я. – Для немцев она ваша родственница, приехала до войны. Про Стефана ни слова.

– Я поняла, пан.

Поверил ли я ей? Да какая разница. Лучшего выхода у нас всё равно не было.

Выбирались через задний двор. Зыков и Прохор несли Воронова. Костя тащил санитарную сумку и мой вещмешок. Я спускался последним. На середине лестницы ноги подломились, и Архип поймал меня за ворот телогрейки.

– Ещё раз так, командир, и на спину взвалю.

– Только попробуй, – просипел я.

У сараев нас ждал Гена Сидоров. Живой. Целый. На нём по‑прежнему был длинный мятый плащ, из‑под которого торчал край больничного халата.

Увидев меня, он выдохнул:

– Стас… я уж думал, не выйдешь.

– Вышел. Слушай задачу.

Кабель к реке мы тянуть не стали. Он привёл бы немцев прямо к дому. Гена взял окровавленный бинт, две немецкие гильзы и старую больничную тряпку. Должен был пройти к нижнему городу, оставить след возле мельницы и уйти по каменной мостовой, не таща хвост к нашей группе.

– Следы сделай на троих‑четверых, не на роту, – сказал я. – И не геройствуй. Увидишь патруль – ложись и жди.

– Понял.

– После – к риге. Зыков знает.

Гена растворился между сараями.

Основную группу уводили к старой риге на окраине. Прохор знал её ещё с довоенных времён. Зыков должен был довести туда раненых, переждать облаву и уходить дальше, не дожидаясь нас.

Тарасов, Архип и я остались в сарае…

К рассвету у больницы всё стихло. Мюллера так и не сменили. После нападения, гибели жандармов и начавшейся облавы Лемке приказал держать пост до особого распоряжения.

Когда небо посерело, прибыла следственная группа: офицер полевой жандармерии, представитель комендатуры и писарь. Мюллер пошёл следом как сопровождающий, хотя сопровождать было некого.

У чёрного хода лежали два жандарма. Обоих зарезали ножами. Чуть дальше, у перевёрнутого БМВ, нашли третьего – расстрелянного в коляске. Водитель мотоцикла был ещё жив. Его оттащили в лазарет.

Стефана обнаружили за углом. Он лежал у стены, на спине, раскинув руки. Белый халат был залит кровью. Рядом валялся «Вальтер», из которого фельдшер успел выстрелить, прежде чем его срезала очередь.

Офицер жандармерии присел на корточки, осмотрел тело и поднял пистолет.

– Стрелял в наших.

– Это больничный фельдшер, – тихо сказал Мюллер. – Поляк. Работал при лазарете.

– Работал, – повторил офицер. – Потом вывел русских через чёрный ход и оказал вооружённое сопротивление.

Мюллер хотел сказать, что всё было не так. Что Стефан уводил погоню, чтобы остальные успели выломать калитку. Но офицер уже диктовал писарю:

– Вооружённый пособник. Ликвидирован на месте.

Мюллер промолчал.

Он смотрел на лицо Стефана и чувствовал, как внутри что‑то ломается. Этот человек продал собственную жизнь, чтобы спасти других. А теперь его превращали в строчку отчёта.

«Я стрелял выше, – подумал Мюллер. – Но я стоял в этой форме. Охранял эту больницу. И помогал тем, кто его убил».

Когда тело унесли, он попытался закурить. Руки дрожали, спички падали. Наконец огонёк занялся.

В этот момент из больницы вышел ротный старшина Лемке.

– Мюллер! Иди в хозяйственное крыло. Там оборудуют временный склад боепитания. Внутренний караул нужен.

– Надолго?

– До темноты. Снаружи поставили двоих. Смена задержится – людей отправили к реке. Давай, шевелись.

Значит, сообщение с седьмого поста приняли всерьёз. По крайней мере, пока.

Мюллер затушил сигарету о столб, убрал окурок в жестянку и пошёл за Лемке.

Мы обнаружили трёх солдат. Один часовой остался у двери, ведущей в подвал, один стоял поодаль, у каких‑то бочек, а третий ушёл вовнутрь.

– Вот здесь можно пройти, – шепнул Тарасов. – Все подвалы взаимо…

– Знаю, – перебил его я.

За ночь я не стал здоровее, порошок не успел совершить чудо. Жар немного спал, зато слабость навалилась такая, что зубы сводило от каждого шага. Но голова работала и этого пока хватало.

Мы дождались, когда ситуация немного изменится. И вскоре, тот, что стоял у бочек, несколько раз прошёл вдоль стены, потом спрятался от ветра за кирпичным выступом.

Архип подполз первым. Не полез на часового в лоб. Подбросил камешек к стенке. Тот услышал стук, выругался и сделал два шага в сторону.

Этого хватило.

Архип вынырнул из‑за выступа, обхватил немца за шею и дёрнул назад. Тарасов подхватил винтовку прежде, чем та ударилась о камни. Немец забился, но старик держал крепко. Через несколько секунд обмяк.

– Живой, – прошептал Архип.

Убивать без необходимости мы не стали. Связали, заткнули рот куском его же шарфа и уложили. Очнётся – не скоро.

Дверь оказалась заперта изнутри на простую задвижку. Тарасов просунул нож в щель, подцепил железо. С первого раза не вышло. Со второго задвижка царапнула по металлу так громко, что я едва не вжался в землю.

Мы замерли.

Часовой, который стоял поодаль от нас у стены, кашлянул. Тарасов попробовал ещё раз. Задвижка подалась.

– Чисто, – прошептал он, приоткрыв створку.

– У стены тоже снять надо!

Архип только коротко кивнул. Испарился и вернулся через минуту, довольный, но запыханный. Дверь подвала отворили. Первым залез Тарасов, за ним, Архип. Меня втащили последним – за ремень и ворот телогрейки. Внизу я чуть не рухнул на колени, но успел упереться рукой в кирпич.

– Пять минут посиди, – сказал Тарасов.

– Пять минут у нас нет.

– Тогда две.

Спорить не стал. Съехал по стене, перевёл дыхание. В груди булькало, но кашель я задавил, прижав кулак ко рту.

Подвал был частью той же больничной системы. Сырой кирпич, трубы под потолком, запах плесени и машинного масла. Из‑за следующей стены доносились шаги. Медленные. Три шага в одну сторону, три обратно.

Внутренний караульный, тот самый, третий. Архип показал на себя, потом на проход. Я покачал головой.

– Живым, – одними губами сказал я. – Нужны ключи и сведения.

Тарасов нахмурился.

– Возьмём.

Они ушли вперёд. Я остался возле стены, с ножом в руке. В таком состоянии смешно было изображать штурмовика. Моя задача – дождаться, когда караульного свалят, а потом говорить.

Из основного помещения донёсся скрип табурета.

Потом шаги прекратились.

Архип выглянул из‑за угла и махнул: подходи…

Мюллер не заметил, как снаружи стихли шаги заднего часового. Не услышал, как открыли дверь. Он не спал почти сутки. Пост у ограды, стрельба, следственная группа, потом этот склад.

Глаза закрылись сами.

Когда тень легла на ящик с патронами, Мюллер открыл глаза.

Дёрнулся – и замер.

Холодная сталь уже лежала у самого горла. Лезвие было прижато плотно. Любое резкое движение – и оно войдёт под челюсть.